14 декабря
Шрифт:
— Ваше сиятельство, а ваше сиятельство! — послышался испуганный голос камердинера.
— Что такое?
— Из дворца приехали.
Он понял, что его арестуют.
Четверо конвойных, с саблями наголо, ввели арестанта в государеву приемную. За ним вошли генерал-адъютанты Левашев, Толь, Бенкендорф, дворцовый комендант Башуцкий и обер-полицеймейстер Шульгин.
Николай встал, подошел к Трубецкому, остановился и посмотрел на него молча, долго: рябоват, рыжеват; растрепанные жидкие бачки, оттопыренные
«Так вот он каков, ихний диктатор! Трясется, ожидовел от страха», — подумал государь, опять с неутолимою жаждою презренья.
Подошел ближе и поднял указательный палец правой руки против лба его.
— Что было в этой голове, когда вы, с вашим именем, с вашей фамилией, вошли в такое дело? Гвардии полковник князь Трубецкой, как вам не стыдно быть с этой сволочью?
Казался себе самому в эту минуту Аполлоном Бельведерским, разящим Пифона. Но одна маска упала, другая наделась; вместо грозной — чувствительная, та самая, которую примеривал давеча перед Толем.
— Какая милая жена! Есть у вас дети?
— Нет, государь.
— Счастливы, что у вас нет детей. Ваша участь будет ужасная, ужасная!
Несмотря на видимый гнев, был спокоен: все было заранее обдумано.
— Отчего вы дрожите?
— Озяб, ваше величество. В одном мундире ехал.
— Почему в мундире?
— Шубу украли.
— Кто?
— Не знаю. Должно быть, в суматохе, когда арестовали; много было народу, — ответил Трубецкой с улыбкой и поднял глаза: никакого страха не было в этих больших серых глазах, простых, печальных и добрых. Стоял, неуклюже сгорбившись, закинув руки за спину.
— Извольте стоять, как следует! Руки по швам!
— Sire…
— Когда ваш государь говорит с вами по-русски, вы не должны сметь отвечать на другом языке!
— Виноват, ваше величество, руки связаны…
— Развязать!
Шульгин подошел и начал развязывать. Государь отвернулся и, увидев бумагу в руках Толя, сказал:
— Читай.
Толь прочел показание одного из арестованных, — чье, не назвал, — что бывшее Четырнадцатого происшествие есть дело Тайного Общества, которое, кроме членов в Петербурге, имеет большую отрасль в 4-м корпусе, и что князь Трубецкой, дежурный штаб-офицер корпуса, может дать полные сведения.
Трубецкой слушал и радовался: понял, что показатель навел на ложный след, чтобы скрыть Южное Общество.
— Это Пущина? — спросил Николай.
— Пущина, ваше величество, — ответил Толь.
Трубецкой заметил, что перемигнулись.
— Ну, что вы скажете? — опять обернулся к нему государь.
— Пущин ошибается, ваше величество, — ответил Трубецкой, напрягая все силы ума, чтобы понять, что значит перемигивание.
— А-а, вы думаете, Пущина? — накинулся на него Толь.
Но Трубецкой не потерялся — уже понял, в чем дело: через него ловили Пущина. — Ваше превосходительство, сами изволили сказать, что Пущина.
— А где Пущин живет?
— Не
— Не у отца?
— Не знаю.
— Я всегда говорил, что четвертый корпус — гнездо заговорщиков, — сказал Толь.
— Ваше превосходительство имеет очень неверные сведения. В четвертом корпусе нет Тайного Общества, я за это отвечаю, — посмотрел на него Трубецкой с торжеством почти нескрываемым.
Толь замолчал с чувством охотника, у которого убежала дичь из-под носу. И государь нахмурился, тоже понял, что дело испорчено.
— Да сами-то вы, сами что? О себе говорите, принадлежали к Тайному Обществу?
— Принадлежал, ваше величество, — ответил Трубецкой спокойно: знал, что теперь уже не собьется.
— Диктатором были?
— Так точно.
— Хорош! Взводом, небось, командовать не умеет, а судьбами народов управлять хотел! Отчего же не были на площади?
— Видя, что им нужно одно мое имя, я отошел от них. Надеялся, впрочем, до последней минуты, что, оставаясь с ними в сношении, как бы в виде начальника, успею отвратить их от сего нелепого замысла.
— Какого? Цареубийства? — опять обрадовался, накинулся на него Толь.
«О цареубийстве никто не помышлял», — хотел ответить Трубецкой, но подумал, что это неправда, и сказал:
— В политических намерениях Общества цареубийства не было. Я хотел отвратить их от возмущения войск, от кровопролития ненужного.
— О возмущении знали? — спросил государь.
— Знал.
— И не донесли?
— Я и мысли не мог допустить, ваше величество, дать кому-либо право назвать меня подлецом.
— А теперь как вас назовут?
Трубецкой ничего не ответил, но посмотрел на государя так, что ему стало неловко.
— Да что вы, сударь, финтите? Говорите все, что знаете! — крикнул Николай грозно, начиная сердиться.
— Я больше ничего не знаю.
— Не знаете? А это что?
Быстро подошел к столу, взял четвертушку бумаги, проект конституции, — на письме лежала пуля, нарочно положил ее давеча, чтобы найти сразу.
— Этого тоже не знаете? Кто писал? Чья рука?
— Моя.
— А знаете, что я могу вас за это расстрелять тут на месте?
— Расстреляйте, государь, вы имеете право, — сказал Трубецкой и опять поднял глаза. Вспомнил: «На Бога уповаю, не боюсь; что сделает мне человек?»
«Не надо сердиться! Не надо сердиться!» — подумал государь, но было уже поздно: знакомый восторг бешенства разлился по жилам огнем.
— А-а, вы думаете, вас расстреляют и вы интересны будете? — прошептал задыхающимся шепотом, приближая лицо к лицу его и наступая на него так, что он попятился. — Так нет же, не расстреляю, а в крепости сгною! В кандалы! В кандалы! На аршин под землею! Участь ваша будет ужасная, ужасная, ужасная!
Чем больше повторял это слово, тем больше чувствовал свое бессилие: вот он стоит перед ним и ничего не боится. Заточить, заковать, запытать, убить его может, а все-таки ничего с ним не сделает.