13 маньяков

Щеголев Александр Геннадьевич

Агван кивнул. Они покинули основное здание монастыря и проследовали к небольшой постройке, стоявшей неподалеку от храма. Низкая дверь из темного дерева оказалась не заперта. Темнота и тишина царили за ней. Жданов зажег спичку, и в неровном круге света, образованным ее огоньком, вошедшие увидели тело пожилого монаха, распростертое на полу. Все вокруг было залито кровью – грудная клетка несчастного была вскрыта так же, как у русской девушки, найденной в степи.

– Убийца в монастыре, – спокойно констатировал Жданов.

Едва слышно скрипнула дверь. В темном пространстве храмовой залы

проступил робкий огонек – небольшая лампа, которую нес пожилой сутулый человек в малиновой безрукавке ламы. На правом плече его балансировала длинная упругая палка, с концов которой свисали две корзины с чем-то черным, тускло бликующим в свете лампы.

Шесть небольших печей стояло в углах залы. К каждой из них старик подходил и каждую наполнял содержимым своих корзин. Уверенный в том, что в зале никого, кроме него, нет, он осторожно разгребал уголь, составлявший верхний слой в каждой из корзин, извлекал со дна небольшие брикеты, завернутые в желтую бумагу. В каждую печь он укладывал по одному брикету, аккуратно присыпая его слоем угля. Закончив процедуру, он покинул храм. Воцарившуюся после его ухода тишину нарушило чье-то покашливание. Чиркнула спичка, огонек ее выхватил чью-то руку и масляный фонарь. Разожженный, он осветил троих – Жданова, Доржиева и Щербатского.

– Нужно очистить печи, – произнес кхенпо. – Он не уйдет?

– Казаки не позволят, – уверил Федор Ипполитович. На лице Жданова на миг проступило сомнение.

– Я видел достаточно, – кивнул Доржиев, – и благодарен вам, друзья, за эту помощь.

– В эту ночь церемонию должен был вести далай-лама? – спросил Жданов.

– Да, – кивнул Доржиев. – И тот человек знал это – так же, как и вы.

– Мы ничего не знали о церемонии, досточтимый кхенпо, – возразил Жданов. – Но мы догадывались, что целью своей преступник изберет далай-ламу.

– Как вы это узнали?

– По предыдущим его деяниям. Убивая людей, он считал, что действует от лица дхармапал – Защитников Учения. Потому постепенно стало ясно, что убивать он стремился тех, кого считал врагом учения.

– Далай-лама и Богдо-гэгэн – враги учения? – вмешался Щербатской. – Помилуй, Жорж, но это невозможно…

– Отчего же? Размолвка между двумя столпами буддизма, с каждым днем все более явная, вносила раскол в религиозную общину Урги – а возможно даже, всей Монголии, Тибета и Бурятии. Богдо-гэгэн запрещал паломникам посещать тибетского хубилхана, далай-лама намеревался навсегда покинуть Тибет, обосновавшись в Бурятии, шли активные прения из-за раздела пожертвований… Думаю, все это лучше осветит наш пленник.

– Хорошо, – захваченный обсуждением, Федор Ипполитович, казалось, совершенно не обращал внимания на Доржиева, стоявшего рядом. – Но как ты узнал, что это будет взрывчатка?

– Когда Нестеровский сказал, что жертва была принесена в цейхгаузе, вывод этот казался самым очевидным. Из шести докшитов убийца не использовал только двух – Махакалу и Экаджати. Легенда Махакалы говорила о шести землетрясениях. Лхамо несла мешок болезней – и Буду Рабданова заразили оспой. Бегдзе держал в руках меч с рукоятью-скорпионом – и против досточтимого кхенпо был использован яд. Бог грома Пекхар целился во врага из лука – и в Богдо-гэгэна была выпущена стрела, сопровождаемая громом. Взрывчатка показалась мне отличным воплощением землетрясения.

– А как же Яма?

– Бог смерти изображался с петлей и

дубинкой. Сурядова убийца задушил, а несчастную девицу наградил ударом по затылку.

– А что, если бы он избрал обличье Экаджати? – Сомнения все еще одолевали Щербатского.

– На это ничто не указывало. Хотя, возможно, я не разгадал знаков. Мне так и не удалось понять, каким особым даром наделена эта дхармапала…

– Тайной властью, – неожиданно произнес Агван, – той властью, которая помогает женщине править мужчиной.

– Господь вседержитель! – прошептал Георгий Филимонович, меняясь в лице, после чего, ни слова не говоря, бросился к выходу. Доржиев и Щербатской последовали за ним.

На улице пятеро казаков, оставленных ими караулить вход, как ни в чем не бывало стояли у стены, негромко переговариваясь.

– Где она?! – Жданов вопреки своей манере почти выкрикнул этот вопрос. Казаки встрепенулись, изумленно моргая и пожимая плечами.

– Кто, ваше благородие?

– Женщина, которая вышла из этих дверей, – уже тише спросил Жданов.

– Ушла, – состроив непонимающую мину, ответил один из казаков. – Вы же сказали старичка задержать. Так старичок не выходил пока.

– Упустили, – сокрушенно произнес Жданов. – И так по-глупому, ей-богу! И как я раньше-то не догадался!

– О чем догадался, Жорж? – осторожно спросил Щербатской, взволнованный расстройством товарища.

– Только девицу наш да-лама оглушил и силой увез. А мужчины все добром с ним шли. Почему так? Потому как женщина он. И видно, красивая. Заворожила их, заморочила – а потом взяла теплыми. Потому последнюю дхармапалу мы и не разглядели…

– И что же теперь? – сокрушенно спросил Федор Ипполитович.

Жданов пожал плечами.

– Ждать. Готовиться.

– Нет, – возразил ему Доржиев, до того хранивший молчание. – Есть и иной путь.

На следующий день было публично объявлено об отъезде далай-ламы из Урги. По слухам, тибетский изгнанник направлялся в Китай, в один из монастырей на священной горе Утайшань. К полудню, после утреннего разговора российского консула с Богдо-гэгэном, монгольский первосвященник вышел к народу, призвав всех усмирить гнев и не преследовать всякого русского за грех, совершенный одним представителем этого народа. Через монгольскую же знать был распущен слух о том, что виновный казнен. На похороны каптенармуса Велехова, проходившие на небольшом русском кладбище рядом с церковью, собралось поглазеть немало жителей Урги, видимо желавших воочию убедиться в том, что святотатец наказан.

Щербатской и Жданов также были на похоронах. Каптенармуса Велехова похоронили вместе с Сурядовым и Анфисой Картуниной – так звали ту несчастную девушку. Слушая мерное чтение заупокойной, произносимое крупнотелым отцом Никифором, Федор Ипполитович шепотом произнес:

– И все же, Жорж, в твоем объяснении я вижу серьезный изъян.

– Какой же, позволь спросить?

– Как могла женщина с таким невероятным искусством перевоплощаться в образы, столь разные и отличные от нее? Я своими глазами видел казака и старика. Они рознились и сложением, и ростом, и осанкой. Не могу представить себе лицедея настолько искусного, чтобы сумел все это воплотить. Если бы я не знал, что старик так и не вышел из храма, я бы уверенно утверждал, что действовал не один человек, а несколько…