13 маньяков
Шрифт:
– Ты шутишь? – осторожно спросил Боб.
Санька отвернулся.
Оксана и Юля.
Вернее сказать, Оксана или Юля…
Красавицы, умницы. Грациозные, как лебедушки. Ленивые, капризные, сумасбродные и много чего еще. Такие похожие и такие неповторимые… С какой из них начать? Кто истинная принцесса?
Одна – перед моими глазами, играет на детской площадке. Вторая – где-то далеко, может с мамой, может, с гувернанткой… в любом случае, не с дедом. Дед у Юли – культовый детский писатель, слишком высоко летает, чтобы заниматься собственно детьми…
Которую выбрать?
Обеих держат взаперти,
И до чего же они, эти девочки, напоминают мне ту – первую!
Первая… Помню как сейчас. В очередной раз я зависаю на скамейке возле бывшей своей школы; люблю здесь сидеть, вновь и вновь испытывая ненависть и омерзение. Она САМА подошла, САМА села рядом. Первоклассница. Тот возраст, когда правило «Не разговаривай с незнакомцами» еще воспринимается как родительская блажь. Ей не нравилось на продленке: группа была смешанная, состояла из учеников разных классов, четвероклассники издевались над первоклашками – обычное дело. Вот и сбежала. Я привожу ее к ней же домой. Родители на работе, никто нам не мешает. «Тушеная любопытная дурочка, фаршированная каштанами» – ах, что за прелесть… За каштанами пришлось сбегать на рынок – после того как маленькая хозяйка задохнулась в духовке… Как ни крути, это была первая настоящая реконструкция. Что там ночной костер в моем тараканьем детстве – никакого сравнения.
Смотрю на Оксану, не могу оторвать взгляд. Она не обращает на меня внимания, попросту не видит, и это хорошо. Она целиком занята своим другом, распустившим перед нею хвост. Неужели, милая крошка, ты мой новый источник вдохновения?
– Ничего не перепутал? – Боб толкнул Саньку в плечо. – Вот так походя записал великого писателя в психи и преступники?
– Ты человек без чувства юмора.
– Ах, это был юмор.
Негодование Бориса понятно. С автором «Поваренной книги людоеда» он познакомился еще по молодости, когда посещал литературную студию, которой тот руководил, и с тех пор неровно дышал к живому классику, полагая себя его учеником.
– Преступник, Саня, это маньяк, и только маньяк, – вколотил Боб. – Мэтру и так тяжко, совсем не пишет. Несколько лет – ни строчки, ни одной книжки или сценария. Опять же, родня задолбала, плевать им на творческий кризис, присосались и тянут, тянут. А ты про него – такое… Обидно даже. Слышал бы ты, как с ним дочери общаются…
– Да накласть! И помочиться. Речь-то не о нем.
– Вот именно! Читатило, в отличие от шаловливых детских книжек, приносит в дом не радость, а горе. А ты…
– Все это – слова! – крикнул Саша в ярости. – Ты ведь не понимаешь, о каком горе говоришь! Вообще не понимаешь, о чем говоришь.
– Наше с тобой счастье, что не понимаем, – сказал Боб.
Некоторое время молча смотрели сквозь лобовое стекло на детей.
Севка важничал, показывая Оксане, как быстро и ловко умеет забираться на горку. Он покровительствовал Бобкиной дочери, что было неудивительно: старше на два года.
– Может, поженим их, когда вырастут? – предложил Борис.
– Может, и поженим.
– Все-таки наш маньяк непоследователен. Был бы последовательным, тогда…
Не договорил.
– Что – тогда? – подтолкнул Санька.
– Тогда не был бы трусом. Трус он, Читатило, вот и вся его великая тайна.
Дело, конечно, не в том, здорово ли читательское стадо, и есть ли в нем племенные бычки-осеменители. И не в писателях-пастырях. Плевать мне на них на всех. Но если ты что-то сказал –
А если написал – сделай.
Это очень просто, если вдуматься. Ты написал, но не сделал? Значит, кому-то придется дорабатывать за хорошего парня, который, увы, только говорить горазд.
…Папаша Оксаны – полное ничтожество. Прячется в автомобиле со своим приятелем, пока дочь гуляет. Мне слышно каждое их слово: я незримо присутствую в разговоре, практически участвую, ибо говорят они обо мне. Оба несут ахинею. Я еле сдерживаюсь, чтоб не засмеяться в голос…
Однако обвинение в непоследовательности и трусости, если честно, меня цепляет.
Размышляю: не дать ли журналисту шанс? Не отодвинуть ли намеченную реконструкцию и не посмотреть ли, как он распорядится полученным временем? Я достаточно знаю о нем, равно как и о его семье. Информация – это сила, ее не бывает много. Родители Оксаны не выпускают свою принцессу из-под контроля, свободы у нее ноль. Учится она в школе, где преподает мать, так что по утрам мама с дочкой всегда идут вместе, одна на работу, другая на учебу. После учебы – музыка. Музыкальная школа расположена в двух шагах от обычной, и сопровождает туда принцессу мальчик по имени Сева, паж, рассудительный и ответственный. С музыки обязательно кто-то забирает: либо мама, либо папа. В Дом творчества школьников тоже одна не ходит. Гулять без взрослых не выпускают никогда: так и скучает Оксанка дома, если некому пойти с нею во двор…
Где слабое место в этой броне?
Санька выпрыгнул из машины и помчался по бывшему пустырю, бросив дверцу открытой, – к детскому городку. Перемахнул через песочницу, обогнул качели, поднырнул под каркас для лазанья и экстренно затормозил возле горки, исполненной в виде древнего замка. Боб с изрядным опозданием – за ним.
Севка уже подымался. А до того – лежал неподвижно возле желоба, пугая и папу, и сбежавшихся детей. Санька быстро осмотрел его, ощупал: вроде обошлось. «Где болит?» – «Нигде». – «Не ври. Голова как?» – «Нормально». – «Чем стукнулся?» – «Попой…»
В Севкиных глазах стояли слезы.
– Это вот он его толкнул! – закричала Оксана, показывая на оболтуса лет тринадцати, наблюдавшего сверху, с горки, за происходящим. Оболтус ухмыльнулся, съехал на корточках вниз и сказал:
– Он сам.
– Врет! Он еще у Севы пушку отнял!
– Это правда?
Севка шмыгнул носом:
– Из батареи Раевского.
– Что ж ты такие вещи с собой таскаешь? – встрял Борис. Игрушечная пушка была хороша, гордость коллекции, жаль такую терять.
– И еще солдатики! – Оксана подпрыгивала от возмущения.
– Все честно, – возразил парень, откровенно куражась. – Я говорил, что он не угадает, в каком кармане я спрятал пушку, а он приссал угадывать. Значит, проспорил.
Презрительная ухмылка не сходила с его наглой хари. Уйти или убежать он не пытался – с какой стати, что ему сделают? Привык к безнаказанности, страха не знал.
Сева тихонько плакал.
– Что мы ему ответим? – спросил Санька сына.
Тот, исказившись лицом, подскочил к обидчику и с ходу влепил ему ногой в живот. Синтетика приняла удар, но все равно получилось смачно. Оболтус согнулся крючком и упал на пятую точку. Барахтаясь в песке, красный от ярости, он попытался встать, а тут и Борька – поднял его, отряхнул и громко спросил у собравшихся, имеет ли кто честь знать этого доброго молодца? Через секунду личность была установлена. Отрок выкрикивал невразумительные угрозы. Подошел Санька, нежно прижал его к себе – не вырваться – и громко заговорил, нагнувшись к самому уху маленького негодяя: