100 великих узников
Шрифт:
Е. И. Минаков не ограничился одним пением и потребовал свиданий, переписки с родными, книг недуховного содержания, права курить и т. д. В этом ему было, конечно, отказано, и тогда арестант в одиночку начал голодовку. "Добьюсь своего или умру!" — заявил он. День за днем, медленно и мучительно тянется голодовка. По распоряжению тюремного начальства в камере Е. И. Минакова оставляют обед и ужин, но узник ни к чему не притрагивается. Измученный и обессилевший, он целыми днями остается неподвижен и только в 10 часов вечера собирает последние силы для своего горького пения…
Е. И. Минаков страдал вкусовыми галлюцинациями, и ему казалось, что в его пищу подмешивают яд. Каждая деталь в поведении тюремного врача приобретала для него особое значение. "Входя ко мне, врач всегда держал правую
На языке психиатров эта болезнь называется "астеническим психозом" — временным помешательством в общем-то здорового человека. Но в "деле Минакова" начальство с этим не считалось и признаки душевной болезни узника его не интересовали. Арестант этот был "вообще дурного поведения", нарушал тюремный порядок своими криками и пением, не желал принимать священника и т. д. Поэтому сразу же после того, как узник ударил доктора, началось предварительное следствие. Е. И. Минаков заявил, что специально ударил доктора, чтобы добиться для себя смертной казни и тем самым облегчить участь товарищей по заключению. Он был приговорен к расстрелу, однако ему предложили написать прошение о помиловании, но узник отказался… По каким-то причинам с приведением приговора в исполнение медлили, и целых две недели арестант пробыл в Шлиссельбурге под ежеминутной угрозой смертной казни. Однако и на этом страдания несчастного Е. И. Минакова не кончились. Когда его уже вели на расстрел, он крикнул: "Прощайте, товарищи, меня ведут казнить!" В ответ на его слова не раздалось ни единого звука: одиноким Е. И. Минаков начал свой протест, одиноким и закончил его.
Впрочем один из узников, Ипполит Никитич Мышкин, не мог простить себе этого молчания.
В первый раз И. Н. Мышкин был арестован в 1876 году, когда пытался освободить Н. Г. Чернышевского. Он изготовил фальшивые бумаги, в которых был "приказ" о переводе писателя из Вилюйска, явился с ними к начальнику тюрьмы и потребовал, чтобы на основании этих бумаг ему передали арестанта Н. Г. Чернышевского. На И. Н. Мышкине был надет мундир жандармского офицера, но по роковой случайности он нацепил аксельбант не на ту сторону мундира, и начальник тюрьмы, заметив это, заподозрил неладное. Он приказал схватить мнимого офицера, тот бросился бежать, добрался до Лены, вскочил в лодку и поплыл вверх по реке. Его поймали и отправили в Россию, где его давно уже разыскивали по делу устроенной им тайной типографии.
И. Н. Мышкина судили и приговорили к 10 годам каторжных работ. Сначала он сидел в белгородской каторжной тюрьме, откуда пытался бежать; потом оказался в харьковском централе. Но жить в тюрьме, переносить гнет и издевательства тюремщиков он не хотел и однажды заявил о своем желании пойти в церковь. Начальство разрешило, так как власти всегда покровительствовали религиозным настроениям арестантов. Однако, очутившись в церкви, И. Н. Мышкин дождался момента, когда смотритель харьковской тюрьмы подошел приложиться к кресту, и ударил его по лицу. "Пусть меня расстреляют! — заявил он. — Я не хочу жить под вашей властью в вашей тюрьме". На этот раз начальство не захотело раздувать историю, и узника признали душевнобольным. Желая избавиться от беспокойного заключенного, начальство переводило его из тюрьмы в тюрьму, сослало на Кару, откуда И. Н. Мышкин и прибыл в Шлиссельбург.
После казни Е. И. Минакова он стал сокрушаться, что никто не ответил на прощальные слова приговоренного к смерти. И стал думать о том, чтобы связаться с товарищами по заключению и сговориться с ними об общем протесте. И. Н. Мышкин стал посылать записки в корешках книг в надежде, что кто-нибудь из заключенных
Я думал, какая ужасная тайна — жизнь человека, — стучал он М. Попову. — Казалось бы, какая наша жизнь! Можно ли назвать жизнью наше прозябание в этом застенке? И, однако, я откровенно говорю вам: у меня не хватает духа на самоубийство… А между тем, единственный путь выйти из этого невыносимого для меня положения — это параграф, обещающий нам смертную казнь за оскорбление действием начальствующего лица.
Он решил нанести оскорбление действием начальнику тюрьмы, выйти на суд и разоблачить там жестокие порядки Шлиссельбурга. И И. Н. Мышкин привел в исполнение свое намерение. 25 декабря среди обычной тюремной тишины вдруг послышался звон упавшей металлической тарелки, затем топот ног, свалка и крики: "Казните меня! Не бейте же, казните!" На другой день узника повели на предварительный допрос, который проводил комендант Шлиссельбурга. И. Н. Мышкин объяснил, что намеренно ударил тюремщика с целью заставить правительство казнить его — арестанта. Если же его в этот раз не казнят, то он все равно будет добиваться этого всеми возможными средствами.
Через месяц И. Н. Мышкина снова вызвали на допрос, после чего в свою камеру он уже не вернулся.
Грёзы безумные…
В предыдущих главах уже не раз говорилось о том, что шлиссельбургские узники были лишены всего. Тюрьма была похожа на склеп, заключенные ни о чем и ни о ком ничего не должны были знать, и никто не должен был знать о них. Из людей они видели только жандармов — с масками вместо лиц и глухих, как статуи, ко всем их страданиям. Жизнь арестованных протекала в убийственном однообразии — жизнь почти призрачная, которая казалась сном без сновидений. Неудивительно, что одиночное заключение тяжело отражалось на психике узников. Они стремились к общению друг с другом, перестукиваясь по определенной системе, но за это их наказывали, и порой очень жестоко. Жизнь была бесцветной, без всяких событий, и потому недостаток внешних впечатлений они с избытком пополняли воспоминаниями и мечтаниями, которые зачастую принимали болезненную форму. Узник намечтает себе какой-нибудь сюжет, а потом дорисовывает его в своем воображении до подробностей, столь навязчивых, что доходит до умственного изнеможения. Отчаянным усилием воли ему порой удается прервать цепь мечтаний, но через некоторое время "грезы безумные" вновь начинают неотступно преследовать его.
Два смертных приговора тяготело над Н. П. Щедриным. В мае1881 года он был приговорен к смерти по делу Южно-Русского рабочего союза, но тогда казнь заменили ему вечной каторгой на Кару. По дороге туда, в Иркутской тюрьме, он узнал, как бесстыдно обращается с политическими каторжанками местный тюремщик, и решил заступиться за женщин. Улучив удобный момент, Н. П. Щедрин во время арестантского осмотра в присутствии заключенных и тюремной стражи дал ему пощечину, не испугавшись бесчеловечных истязаний и долгих месяцев темного карцера. Новый судебный процесс снова приговорил его к смертной казни, которую и на этот раз заменили вечной каторгой, дополнительно приковав Н. П. Щедрина к тачке, с которой его и препроводили в Алексеевский равелин.
Равелин он вынес, но долгие годы одиночного заключения в Шлиссельбурге оказались сильнее железной воли Н. П. Щедрина, и он сошел с ума. Его камера заполнилась призраками, жуткие чудовища окружили узника, мучили и терзали его. На всю тюрьму раздавались его дикие вопли и страшные крики, а в тюремном рапорте бесстрастно сообщалось, что "арестант № 3 возбужден, раздевается догола, лает по-собачьи". Болезни его не верили, и О. Гинзбург в своих "Записках" впоследствии вспоминала: "Жандармы для времяпрепровождения останавливались у его дверей и начинали всячески издеваться над ним, доходя до невероятных животных гнусностей". А узнику казалось, что к нему так часто заглядывают в камеру для того, чтобы "иссушить его умственные способности; что половина его головы уже пропала, поэтому во что бы то ни стало он должен спасти вторую половину, не давать смотреть на нее. Но сделать это очень трудно, так как за ним смотрят не простые жандармы, а "особенные", которые знают всю современную науку".