10 лет и 3/4

Паронуцци Фред

По возвращении в школу я и впрямь был принят с почестями. Сам того не подозревая, я стал героем греческой мифологии пятого класса. Оказывается, Жожо Баччи наблюдал романтический эпизод с бал­кона третьего этажа, а потом на своем велосипеде с тремя передачами домчался вслед за мной до самой больницы.

Он, конечно, много чего приврал, Жожо, запятнал мое доброе имя – рассказал, что я целовался языком с цирковой барышней. Мы с ним потом целую неде­лю не разговаривали…

Зато на волне всеобщего восхищения я мог первым брать добавку жареной картошки

в школьной столо­вой: пережитое приключение, многократно приукра­шенное Жожо, возвысило меня в глазах одноклас­сников.

На перемене я специально приподнимал бинт, что­бы продемонстрировать шов с торчащими из него черными нитками, похожими на проволоку, и расска­зывал, как мне вскрывали череп, чтобы проверить, не утекло ли серое вещество, и девчонки визжали от страха и восторга. Это было классно!

А неопускание яичек – совсем другое дело, почти венерическая болезнь… Пришлось соврать, что у ме­ня в мозге остался кусочек телеграфного столба, его забыли вытащить, и теперь придется снова ложиться в больницу. Там мне вскроют скальп и исследуют че­реп при помощи щипцов для сахара и карманного фо­наря. Эта операция настолько опасна, что осущест­вить ее может только светило медицины, поэтому я специально поеду в другой город.

Нашего семейного доктора в свое время не научили ставить мужские достоинства на нужные места, но зато его коллега из Гренобля проводит эту манипуля­цию практически с закрытыми глазами. Наш доктор заверил меня, что если бы ему пришлось доверить собственные причиндалы кому-то помимо собствен­ной жены, то он непременно остановил бы свой вы­бор на коллеге из Гренобля. (А братец Жерар смеял­ся и говорил, что мне отрежут яйца секатором, одно из них он возьмет на память и сделает себе кулончик.)

Мы с папой и с мамой сели в машину и поехали на прием к доктору в город Гренобль, где великий Жан-Клод Кили в 1968 году выиграл три золотые медали.

Мы мчались среди гудящих автомобилей и удушаю­щих выхлопов. Я присматривался к зданиям по обе стороны дороги и наконец спросил у папы, где же они здесь устраивали олимпийскую лыжную гонку. Папа указал пальцем на белоснежные верхушки гор, обла­ком ванильного мороженого нависавшие над гряз­ным городом.

– На уровне интуиции я думаю, что вон там, – от­ветил он, – в Шамруссе.

Потом мы потерялись, даже поехали по одному бульвару не в ту сторону, за что нам досталось от на­хальных гренобльских водителей. В ответ папа опус­тил стекло и разразился потоком ругательств, для пущей убедительности потрясая кулаком, а мама умо­ляла его прекратить, потому что ребенок сидит сзади и все слышит и запоминает, в общем, ты сам по­нимаешь.

Мы все время оказывались на одном и том же перекрестке, который был нам вовсе не по пути. Обстановка в машине накалялась. Папа поминутно кричал: «Чертов бордель!» – и от души поносил город Гренобль со всеми его автомобилистами.

В конце концов мы припарковались на подземной стоянке, прямо напротив докторского офиса. На серой стене красовалась золотистая табличка:

Доктор

Эмиль Раманоцоваминоа

Общая хирургия

Дипломант университетской клиники Гренобля

3-й этаж

Мама заметила, что наш доктор, вероятно, уроже­нец Мадагаскара: многосложные фамилии там в ходу.

(Совсем как у индейцев, они тоже любят длинные фамилии, например вождь О-Ло-Хо-Валла или Без-Баб-Никак, и имена у них тоже многосложные и очень смешные.)

Папа позвонил, дверь открыла невеселая дама, ко­торая провела нас в приемную, где было много стуль­ев и стол, заваленный журналами на женские темы. Я откопал статью про крем, улучшающий форму гру­дей и ягодиц. Там было много иллюстративного мате­риала, так что я совсем забыл, зачем мы сюда приеха­ли. Девушки на фотографиях, на мой взгляд, совер­шенно не нуждались в улучшении форм, но я бы не отказался собственноручно натереть их чудодей­ственным кремом…

Потом на пороге кабинета возник Эмиль Раманоцо­ваминоа и объявил:

– Мсье и мадам Фалькоцци и маленький Фредерик, прошу вас следовать за мной.

Доктор был почти совсем лысый, уменьшенная ко­пия Бенито Муссолини, только смуглее. Из ушей у него свисали пластиковые трубочки под названием «стетоскоп», круглый живот выпирал из рубашки, как сдобная булочка.

Он сел за стол, и сначала нашими взорам предстал только маленький шерстистый пучок докторских во­лос, потом он принялся, кряхтя, вертеть ручки своего кресла и вскоре весь всплыл на поверхность.

– Я не слишком высокий, – пояснил он, вытирая лоб платком.

Мы, конечно, уже сами это заметили и дружески улыбнулись, показывая, что рост для нас значения не имеет, главное, что он хороший специалист по яйцам.

– Я получил карту вашего сына, – добавил он, – я все прочту, и мы назначим день операции. Вы, глав­ное, не волнуйтесь, операция совершенно не слож­ная.

Меня быстро раздели, и все склонились над моим рогаликом, внимая докторским комментариям.

– Расслабься, цыпленочек, – сказал доктор ласко­во, – ты весь напрягся. Давай-ка расслабься…

Потом медицинская наука блеснула перед нами во всей своей мощи. Эмиль Раманоцоваминоа ответил на все наши вопросы, даже продемонстрировал схе­мы. Наконец он спросил, не беспокоит ли меня что-нибудь еще, и я спросил, не приходилось ли ему опе­рировать великого Жана-Клода Кили на предмет не­опускания яичек.

Доктор смеялся так, что ему даже пришлось снять запотевшие очки и вытереть их платком. Его смех был настолько заразителен, что мы все захохотали вслед за ним, просто покатывались со смеху. Доктор Раманоцоваминоа содрогался всем телом, будто это был его первый и последний шанс посмеяться вволю и он хотел воспользоваться им сполна. Он придержи­вал обеими руками живот, словно старого друга, с которым хотел поделиться нахлынувшим весельем. На глазах выступили слезы, виднелись коренные зубы.