10 days
Шрифт:
Все еще жду подвоха, тревога в животе нарастает и протягивает свои щупальца к груди.
– Мне нравятся забитые мальчики, – равнодушно произносит она, поправляя за ухом прядь черных волос, – моя маленькая слабость.
Начинаю осознавать, о чем говорила Машка и почему так смотрела. Не верю ни единому её слову, не верю, что могу кому-то понравиться. Будь я девчонкой, то никогда не посмотрел бы на прыщавого
– Ты тоже ничего, – отвечаю я и тут же мысленно даю себе леща, потому что глупее комплимента, наверно, не придумаешь.
Светка хмурится, а потом начинает громко смеяться, напоминая стаю чаек, и я понимаю, что причиной ее веселья являются мои широко распахнутые глаза.
– Ничего – это пустое место, Андрюх, – сквозь смех цедит она, и мне становится стыдно.
Щеки горят, синяк ноет, солнце последними лучами слепит через очки. Улыбаюсь от вида хохочущей Светки и не замечаю, как она придвигается ко мне ближе.
Она перестает смеяться и наклоняется совсем близко, так, что я чувствую ее теплое дыхание на своей коже. Замираю и перестаю дышать, все еще не понимаю, хочу ли я этот поцелуй или нет. Светка тоже замерла, и, наверное, ждет от меня ответного шага, но я не могу.
Не могу решиться, боюсь, что, если поцелую первым, то она засмеется и скажет, что просто решила поиздеваться. К тому же, в голове крутится образ голубого блокнота, за которым стоит загадочная Незнакомка, доверившая мне свою душу, поэтому чувствую себя предателем и изменщиком.
Светка тянется ближе, ближе, и, наконец, легонько касается моих губ. Потом отстраняется и заглядывает в глаза, сохраняя полуулыбку на лице.
– Что скажешь? – ее голос тише, но звучит отчетливо.
– Ты сейчас как Мона Лиза, – отвечаю невпопад, думая, что это красивый комплимент, потом решаю пояснить, – твоя улыбка как у Моны Лизы.
Она хихикает, довольная моим замешательством и широко раскрытыми глазами.
– Ты такой растерянный, мне так это нравится.
В ее глазах таится нечто хищное, нездоровый блеск, и я решаю уйти. Говорю ей, что она красивая, попутно отряхиваясь, прощаюсь, обещаю завтра погулять снова и быстро спускаюсь по бетонным лестницам. Краем глаза вижу, как Санек своими толстыми ручка-колбасками гладит кудри
Домой захожу со странным ощущением восторга. Замечаю, что нет жуткого запаха, квартира проветрена, куча белья не загораживает коридор и странный аромат неиспорченной еды.
Медленно заглядываю на кухню, вижу мать в потрепанном халате в горошек у плиты. Она поворачивается и устремляет на меня взгляд, не заплывший, как всегда, а вполне осознанный, хотя её лицо всё ещё опухшее и красное.
– Приготовила котлетки, Андрюш, – говорит она хрипло и грубо, но неожиданный уют греет мое сердце, поэтому сажусь за стол, не отрывая изумлённого взгляда от мамы.
– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю, а в животе ощущаю бурчание.
– Нормально, потихоньку. Нужно тебе на щеку компресс наложить с водкой, – она замолкает, потому что я неосознанно вздрагиваю из-за ядовитого слова «водка», но потом продолжает скороговоркой, будто оправдывается, – я ею смочу вату и положу тебе на синяк ненадолго, а потом выкинем. Там, в бутылке, чуть-чуть осталось. Знаю, что я плохая мать, но пойми меня. Твой отец… он содержал семью, был опорой и защитой, а кто я без него. Ты тоже страдаешь, я же вижу, мы с тобой потеряли родного человека, и каждый переживает горе, как может.
Чувствую, как в глазах собираются слезы, и какое-то время её слова проходят мимо, потому что сосредотачиваюсь, чтобы сдержаться и не заплакать.
Мама замолкает и ставит на стол котлеты и вареную гречку. Ем быстро, почти не жую, запиваю чаем и думаю о том, что, возможно, моя жизнь наконец-то налаживается, и хорошо, что не покончил с собой тогда на мосту. Перед уходом все-таки прошу маму больше не пить, и она кивает, слишком уверенно, так, что я ей не верю. В своей комнате переодеваюсь в домашнее, снова кутаюсь в плед и достаю блокнот, чувствуя, как радость распирает изнутри. Сажусь на кровать, прислоняясь к стене, перелистываю до третьего дня и начинаю читать.
Конец ознакомительного фрагмента.