...ское царство
Шрифт:
— Какой же я… Какой же я тупой… — сквозь хохот выдавливает из себя слова Гариф. — Какой же… Вот только понял… наконец. Так ты, значит, хочешь уступить мне свое большое счастье! То бишь Розу. Так? Уступить? Передать?
Лицо Максима теперь приобрело цвет, который в былые времена назвали бы красиво «сольферино».
— Да нет… ты не понял… Я не то, чтобы… а…
— Вот ты отмочил, — хохочет Гариф. — Ты уверен:
— Ты не понял… Ты же не дослушал. Да прекрати ржать! Дай скажу.
Гариф несколько затих и изобразил в лице внимание.
— Я дело предлагаю тебе. И денежное. Во всяком случае от тебя много не потребуется. Во всяком случае пока. А дальше сам уже будешь смотреть… как там тебе лучше. Захочешь, — можешь попробовать по серьезному… А я тебе предлагаю… ну…
— Ясно, ясно, — Гариф больше не смеется. — Тебе нужно продемонстрировать Розе какую-то свою деятельность или хотя бы участие в поисках ее нового… как бы это точнее выразиться…
— Мужа, — подсказывает Максим.
— Ну, пусть «мужа», хотя… Ты сдерешь с нее какую-то сумму на всякие технические издержки, а мне из этой суммы отвалишь процентов эдак пять, а то и десять, да?
— Почему «процентов пять… десять», если я от нее какие-то деньги на это получу, то все их тебе и отдам.
— Неужели? А в чем же твоя хитрость?
— Да не то, чтобы хитрость… Ты невнимательно меня слушал.
— Да-да, она же якобы умирает, — ухмыльнулся Гариф. — Хотя, если судить по ее планам, жить она собирается еще лет двести. Нет, Максим, пожалуй, никакого дуэта, а тем более трио у нас не получится. Я говорил: у тебя талант. Я же, как видно, такими способностями не обладаю, да и практики необходимой не имел. К тому же у меня семья, какая-никакая. Так что расстанемся мы с тобой еще лет на пять. Но ты давай — не падай духом. Успехов!
— Но, может быть…
— Нет, Макс, не может. И давай прощаться.
— Что ж, как знаешь.
Максим поднимается из-за стола. Он все еще очень взволнован, но внешне ему почти удалось совладать с собой, — и вот он вновь красив, полон чувства собственного достоинства и даже несколько надменен. Он кладет на стол пеструю с голографическим рисунком визитную карточку.
— Здесь и мобильный, и пейджер… В общем, захочешь, — найдешь.
— Вряд ли захочу, но все равно, спасибо. Пока!
— Пока!
Максим
У гипсовой балюстрады цветущие кусты бузины, уже утратившие солнечную позолоту.
Над ними лазоревый небосвод, в котором чертят затейливые фигуры свободные стрижи.
По лазоревому небосводу медленно поползли финальные титры.
Мы закончили отсматривать только что смонтированный очередной фильм сериала. Степан щелкнул по клавише с надписью «all stop» и, потешно скривившись, посмотрел на меня.
— По-моему, на этот раз не очень, — сказал он, впрочем, без жесткой уверенности в голосе.
— Почему же «не очень»? Нормально. Может быть, не шедевр… То есть, определенно не шедевр, да мы ведь и не ставили перед собой подобной задачи изначально.
Степан принялся убирать рабочее место: один за другим погасли разноцветные огоньки пульта, магнитофонов; захрипев, уснул монитор; кассеты отправились в ящик стола, лазерные диски — на полку. И в тесной нашей монтажке как всегда внезапно и вдруг стало тягостно тихо и душно. За окном давно уже плавала полночь, до сего момента отгоняемая от этой небольшой комнатушки бурлящей работой. Но вот работа окончена, и безотрадная ночь стала настырно протискиваться к нам сквозь полузакрытое алюминиевое жалюзи. Шестнадцать часов упорного труда давали о себе знать, — говорить было просто трудно. Тем не менее некая меланхоличная сбивчивая беседа время от времени возобновлялась, покуда каждый из нас возвращал этому месту мертвый порядок.
— Тебя, верно, заждались дома? — спросил зачем-то я, будто не знал ответа.
— Да нет… Спят уже. Ларисе завтра рано вставать, — всякие ОВИРы нужно обойти.
— Да! Ты же говорил, она в Америку собралась?
Степан с явно показным тщанием записывал в специальный журнал время завершения работы, комментарий о состоянии техники и прочую чисто формальную ерунду. В маленькой комнатке висела томительная ночная тишина. Впрочем, Степан всяк раз прибегал к этому наивному приему, — становился глухим и немым, — коль скоро ему не хотелось отвечать. Но эта потешная ухватка почему-то всегда не столько смешила, сколько раздражала меня.
— Так в Америку, да? — повторил я вопрос почти комически громко и отчетливо.
Он опять «ничего не услышал». Но я никогда не забывал о том, что всякий прием следует доводить до логического завершения:
— В Америку, видать, Лариса собралась… Не в Америку ли собралась Лариса? Не Лариса ли собралась Америку в?
Степан наконец оторвался от журнала, и заговорил как ни в чем не бывало:
— Да. Ей вызов должен вот-вот придти. На работу.
— А с кем же дочка останется?