«...Расстрелять!»
Шрифт:
Хлоп! Это зам захлопнул мой конспект, тяжело дыша. Тут же потянуло гнилью. Кошмар что было после. Но всё вскоре обошлось. Все мои замы рано или поздно приходили к мысли, что я слегка не в себе.
Погрузка
Подводнейший крейсер. Идёт погрузка продуктов. Людей не хватает. Спешка.
В рубке, у верхнего рубочного люка, на подаче находятся боцман и молодой матрос Алиев. Алиев одной рукой придерживает в пазах толстую железную балку (постоянно выскакивает, собака).
— Задержаться наверху! — кричат снизу.
Это командир. Он уже сунул голову в шахту люка, и хорошо, что посмотрел наверх; от его крика: «Задержаться!», мешок у Алиева срывается и летит вниз. Командир едва успевает выдернуть голову. Мешок трахается, и сахар разлетается по палубе.
— Боцман! — орёт командир, опять сунув голову в шахту люка. — Что у вас там происходит?!
— Ты чё эта?! — говорит боцман, ощерившись, матросу Алиеву и приближается к нему. — Бол-тя-ра конская… — но не успевает закончить. Матрос Алиев от страха делает «руки по швам», и железная балка, которую уже ничто не удерживает, выскакивает из пазов и бьёт боцмана в лоб — тук!
— Боцман! — орёт снизу командир.
Боцман, закатив глаза, — постояв секунду, молча падает в люк вниз головой, в один миг пролетает десять метров, огибая всякие препятствия, и на последних метрах, придя в себя, хватается за вертикальный трап и, ободравшись, головой вниз сползает по нему, появляясь перед носом у командира. Он видит командирское изумление и, продолжая движение, говорит:
— Вызывали… Товарищ командир?
Не для дам
Тема…
Тема дерьма на флоте неисчерпаема…
В автономке она начинается всегда с гальюна: ты лёг в четыре утра, а уже в шесть нуль-нуль, весь слипшийся, поднятый непобедимым утренним гномиком (проклятый чай), путаясь в собственных тапочках, задевая головой обо всякие трубопроводы, эпизодически приходя в сознание, ты сползаешь по трапу и направляешься в гальюн. В гальюне располагается унитаз. Он оборудован педалью, чтобы всё наделанное проваливалось по трубам — по трубам — и в специальный баллон, литров на двести, а потом воздухом оно транспортируется за борт, если, конечно, открыли забортные клапаны, а если их не открыли, то…
Но нет, сначала хочется рассказать о педали. Итак, сполз ты в гальюн, а там — педаль. На неё нужно нажать, чтоб провалилось к чертовой матери то, что от прошлых посещений осталось и какой-то сволочью не убралось. Наваливаешься на педаль — ма-а-а! Подавленность, растерзанность, расслабленность, расстроенность, сон на ходу — всё это делает так, что ты давишь, а нога соскальзывает. Педаль тоже делает: «Ма-а-а!» — но обратно и вверх, и если ты отращиваешь бороду, то она будет вся в кусках. Глаза на лоб, как у кота в скипидаре, и бодрость непроходящих
— Хорошо ещё, что я зажмурился, в глаз не попало, — успокаиваешь себя, неутомимо стирающий, но, оценив всё подряд ещё раз, добавляешь всегда: — Хорошо ещё, что никто ничего не видел, — и только после этого мощно и запрокидываясь непрерывно — счастливо смеёшься…
Кордильеры
Гальюн первого отсека — это командирский гальюн. В него ходят только: командир, зам, старпом, пом и командиры боевых частей — отличники боевой и политической подготовки, знающие, что бумажку в унитазик бросать нильзя-я!
Старпом. Старпом — всегда орёл. Но в гальюне, наедине, он превращается в кондора, в белоголового грифа он превращается. И всё это потому, что так сидеть приходится: доски-то нет! Вернее, есть, но куда-то её трюмные задевали.
Старпом сидел, превратившись в грифа. При этом он не забывал держаться рукой за ручку-задрайку: защёлка на двери не работала, и все, сидя в гальюне, держались за эту ручку, а то у нас как? подойдут и выломают в одну секунду, а когда за ручку держишься, то, может быть, и не выломают.
Старпом закряхтел и пропел: «Да-ааа, Кор-диль-еее-ры!» И вдруг! О, мать прародительница! Такое бывает только в Кордильерах! Когда старпом, без штанов, держась за ручку, совсем уже собирался подвести итоги за три прошедших дня, кто-то так дёрнул — а ручка у старпома была дожата не до конца, и выдернулась на свободу не только дверь, но и старпом, превратившийся в кондора, в белоголового грифа превратившийся, вылетел, держась за ручку, взмахнув ужасными крыльями, путаясь, ловя, не попадая, и упал на четвереньки связанной птицей перед отличником боевой и политической подготовки. Рух! Рухнул.
Первое, что он сделал, стоя на четвереньках и дрожа кожей, как лошадь, — это надел штаны. И правильно! А то что же это за кондор, это ж не кондор, а чёрт-те что…
Об этой ручке и ещё
С этой ручкой-задрайкой у нас в гальюне постоянно происходят подобные неприятности: вырывают, выдирают, выпадают…
Но, сидя на насесте, все за неё всё равно держатся: сами видите, народ у нас дикий, он в гальюн не входит, а с лязганьем вламывается, так что — чтоб не выдернули — все держатся за ручку, как мартышки за ветку, — изо всех сил.
Подойдёшь, бывало, к двери гальюна и осторо-ожненько так за ручку попробуешь (она с двух сторон двери выходит), осторожненько так надавил её вверх — и чувствуешь напряжение живой плоти, оживает ручка.
А ты опять, вежливо так, усомнился, а она опять на место — тух! А ты опять её вверх давишь. Тут ручка совсем с ума сходит, свирепеет и несколько раз с шумом опускается-поднимается, опускается-поднимается, бьётся-жмётся-дожимается.
Теперь самое время постучать в дверь и спросить: