...Либо с мечтой о смерти
Шрифт:
— Да, всадница она никакая, — пробормотал я.
— Зато в генерации идей ей нет равных! И сочетание внушенного трипа с кислотой, и гипноз до уровня казуального тела, и техники защиты от голодных демонов, и выделение чистых, беспримесных эмоций, и работа над сознательной реинкарнацией — это всё она, Мара. Ведьма, ученый, медиум, интуит, стерва. Леди Восьмирукая! — Джекоб перевел дыхание и помолчал. Отвел глаза: казалось, его смутили собственные дифирамбы. Вновь заговорил уже совсем другим тоном: — Но меня всерьез беспокоит ваша участь, Норди. Месть будет, это несомненно, но вот какой силы? Пчеломатка непредсказуема,
— Вы не о Хью случайно?
— Нет, это было до Хью. И до вас, — русский нахмурился. — Сделала все, чтобы переправить наглеца на ту сторону в самом мерзком состоянии духа. Наговорила с три короба гадостей, унизила, растоптала самолюбие. Она и с Хью пыталась проделать то же, но не на того напала: он наговорил ей в три раза больше гадостей, отчего пришел в отличное расположение духа. Она землю грызла от бессильной злости. Но вы не Хью.
— Чему весьма рад. Но постойте, вы же только что говорили на примере того же Хью, что условия контракта здесь выполняют, с этим всё в порядке?
— Не будьте наивным, Норди, это даже не умиляет. Какой к черту контракт? То есть формально он выполняется: медитации, беседы, бхогу — всё это в избытке, как вы могли заметить. Но бочку меда всегда можно испортить ложкой дерьма, особенно если оно плавает верхним слоем. Да, пару минут назад я говорил несколько иное: не хотелось вас расстраивать. Да и испытывать негатив в отношении руководства клиники для вас было бы непродуктивно. Покривил душой, простите.
— Слава богу, вы не циник. Но, если вы не преувеличиваете, то… Просто слов нет.
— Скорее преуменьшаю. Так что, очень советую вам, Норди, не рисковать. И ответить на чувства. Не дразните гюрзу, тем более что она не только ядовита и зла, но и обольстительна.
— Порой я завидую вам, Джекоб.
— Вот как! Моему уму? Креативности? Успеху у дам?
— Вашей раскованности, вашей свободе. Вам ничего не стоит переспать с пожилой дамой, если она соблазнительна, даже если это чья-то жена.
— И даже не чья-то, а основателя и хозяина Гипербореи!
— Тем более.
— Вы сейчас произнесли, Норди, не заметив того, слово, которое определяет меня от макушки и до ступней, с потрохами. Свобода! Я свободен, братец мой. Конечно, не в той степени, как бы мне хотелось, но намного больше, если сравнить с вами и остальными двуногими без перьев. И надеюсь в будущем, то бишь в следующей жизни, стать еще свободнее.
— Положим, свобода как философская категория столь сложна и противоречива, что…
— Упаси боже от философских диспутов, Норди! То есть я вовсе не против таковых, но не на эту тему, которая исхожена мной вдоль и поперек. Возможно, вы считаете меня бахвалом, но, сказать вам, кем я был до приезда на остров?
— Эмигрантом, программистом. Разве нет?
— Программистом я работал первые полтора года, пока не надоело. Бросил к черту свой офис и стал фриганом. Знаете, кто это?
— Слово,
— Не совсем, но близко. Относительно новое веяние на Западе. Люди, вполне себе нормальные и устроенные, не бездомные и не бомжи, питаются тем, что находят на помойках. Фриганизм есть сочетание слов «free» (свободный) и «vegan» (вегетарианец). Хотя на самом деле вегетарианцы далеко не все — некоторые выуживают из помойных баков и мясо, и даже угощают им своих гостей. Правда, я к таковым не отношусь.
— Признаться, вы меня шокировали, Джекоб.
— Какой ужас! — передразнил писклявым голосом русский. — Питаться с помоек! Ведь это антисанитария!!!
— В общем-то, да.
— Ничего подобного. Зажравшиеся обыватели выкидывают абсолютно съедобную пищу: день-два сверх даты на упаковке, и привет, помойка! Это не пофигизм, знаете, и не вызов, а особая идеология: фриганы берут на себя ответственность за то, что около четверти всех продуктов сытенький «золотой миллиард» выбрасывает нахрен, тогда как каждый шестой человек в мире голодает. Эти люди не хотят быть соучастниками эксплуатации и прочих мерзостей, творимых обществом потребления. Живя отходами, они не поддерживают эти мерзости и не отягощают свою совесть, только и всего.
— И все-таки мне трудно представить вас, Джекоб, роющимся на помойке.
— Уточню: на западной помойке. Которая не идет ни в какое сравнение с российскими. Не знаю, как сейчас, но в годы перед моей эмиграцией на российских помойках кормились не только бомжи, но зачастую и пенсионеры с их нищенскими подачками от государства. До российских мусорных бачков я вряд ли бы опустился. И потом, фриганы выходят обычно на поиски еды с наступлением темноты — чтобы не шокировать обывателей. Большинство, и я в том числе, помимо питания, носит выброшенную одежду, подбирает на свалке мебель, бытовую технику, компьютеры. Кто-то при этом работает, но наиболее последовательные выходят из социума полностью и занимаются только тем, что по душе: творят, путешествуют, помогают ближним. Поистине free!
Он одобряюще подмигнул мне и поднялся с лавочки, собираясь ретироваться. Но тема еще не отпустила своми тиски, еще не была — для него исчерпана.
— Благослованная Древняя Греция! Сейчас мы только ощупью подбираемся к каким-то вещам, что были в ней нормой. Вы любите Диогена, Норди?
Я неопределенно пожал плечами.
— Меньше, чем Платона и Канта.
— А вот я неровно к нему дышу. Как известно, этот чудак любил прогуляться по столице в ясный день с фонарем, громко взывая: «Ищу человека!» А, выходя из бани, на вопрос встречного, много ли в ней народа, мог ответить: «Народу много, людей — ни одного». Кого же он искал? Какого именно человека ему не хватало? Догадываетесь. Норди?
— Достойного собеседника?
— Ну, что вы! 4-й век до нашей эры, Эллада — не самое худшее время и место. Вокруг философы, скульпторы, политики — бросишь камень, непременно попадаешь в гения. С вашим любимым Платоном, скажем, любил поспорить: в ответ на его известное определение «Человек — двуногое без перьев» (куда как умно!) принес ему ощипанного петуха, на что Платон был вынужден добавить к определению «плоские ногти» (зашибись, как круто) И этого мало? Что же он вкладывал в понятие «человек»?