Ярость
Шрифт:
– Ну, в память отца... то бишь, деда, взял его псевдоним...
– Вот если бы взял в память о замученном в лагерях отце, о расстрелянных в те же воспетые Красивым тридцать седьмые, это благородно, ибо опасно было признаваться в родстве с врагами народа. Но он взял тот псевдоним, который расчистит дорожку наверх! И никто из нашей интеллигенции и не заикнулся о таком чудовищном... чудовищном... я просто не найду слов!
Игнатьев сказал задумчиво:
– А может кто и заикнулся. Но тут же его нашли на дне Москвы-реки. А то и вовсе не нашли. Человек, который так действует... это уже знаете ли...
Марина смотрела
Игнатьев сказал:
– Понятно, почему на заре перестройки так внезапно прекратилось разоблачение отцов-писателей!
– Отцов?
– Отцов, основоположников, – пояснил он. – Максима Горького, Маяковского... Помните, как их низвергали? Еще чуть-чуть и взялись бы за Красивого. Но наш Кондрат Зелимханович, тогда был в самой силе, на самом верху! Чуть ниже президента, но тот пил да по бабам, а этот разом прекратил всякие разоблачения... в литературе... Я не сторонник Сталина, вы знаете. Но вот один момент, который показывает разницу между политиками тех лет и политиками нынешними... Когда сын Сталина попал в плен, он не стал кричать, чей он отпрыск и чтобы выгодно выменяли. Более того, он гордо называл себя Яковом Джугашвили, для неграмотных объясняю, что это фамилия Сталина, а само «Сталин» – партийный псевдоним. И когда сами немцы предложили Сталину обменять его сына на взятого в плен под Сталинградом Паулюса, Сталин после тяжелой паузы ответил: «Я солдат на фельдмаршалов не меняю». И Яков, сын Сталина, был расстрелян вместе с другими русскими солдатами...
Наступила долгая пауза. Марина отвела глаза, а Белович опустил голову. Мои брови сами полезли наверх. На лице Богемова тоже было несказанное изумление. Оказывается, нашу полуинтеллигенцию можно переубедить. Теперь возьмут на вооружение, начнут искать и находить у Кондрата Красивого даже те грехи, которых и не было. Хоть и интеллигенты, но все же русские души, а мы ни в чем не знаем меры.
Из соседней комнаты раздался вопль:
– Все сюда!.. Да скорее же!
Не сказать, что стремглав, но поспешно начали стягиваться в большую комнату, где был установлен телевизор с экраном в метр с чем-то. Леонид называл его проекционным.
Я ощутил, что и я уставился на экран как на чудо. Когда уходил, шла длинная месса... или как ее там, словом, прямая передача из Елоховского собора очередного церковного праздника, что росли как грибы. Пышные одежды, монотонное гудение множества голосов, приглушенный свет свечей...
Сейчас же на экране был... мусульманский мулла. Тихо и очень осторожно подбирая слова, он поздравлял всех россиян с традиционным праздником мусульман, праздником мира, дружбы и мудрости.
Вокруг меня лица багровели. Кто-то засопел шумно, за спиной злой голос пробормотал ругательство, которого постыдились бы грузчики харьковских заводов.
– Во обнаглели! – проговорил кто-то со сдержанной яростью. Я оглянулся, с грустью понял, что это Богемов. – Во заразы... Уже и в нашей стране свое на уши вешают!
– Татары! – сказал Игнатьев.
– Как есть татары.
– Да что там... и среди татар попадаются люди. А это и того хуже – Мусульмане!
– Враги!
Женщины молчали, но по их лицам я читал сдержанное неодобрение как попустительства власти, Восток наступает, так и чрезмерно эмоциональной реакции
Речь муллы был краткой, в отличие от длинных поучений православных священников, уверенных не просто в поддержке власти, а в том, что отныне они сами власть, пришедшая на смену коммунистической партии, сохранившая все ту же структуру, кадры и методы. Но, прощаясь, мулла произнес фразу, после которой заволновались и те, сдержанные:
– ... отныне мы будем встречаться раз в неделю. Мир вам!
Рядом со мной Белович ахнул:
– Да как же... как же это кощунство допустимо в нашей православной Руси? Чтобы наш исконный враг, попирая милые сердцу святыни...
Он обернулся за поддержкой ко мне. Взор его был чист, светел, исполнен благородства. Я в замешательстве развел руками, попытался выдавить улыбку:
– Я все не расслышал. Мне показалось, что он не призывал к резне...
Белович с великим возмущением отшатнулся:
– Да при чем здесь война! Он мусульманин!!!
– Да, – согласился я, все еще не мог смотреть в честные ясные глаза, – но, как я слышал, у нас свобода религии...
Белович задохнулся от возмущения, а Игнатьев вклинился в разговор, сказал знающе:
– Это все Чечня проклятая!.. Наворовала у нас денег, а теперь на наши же деньги у нас свою поганскую веру пытается навязать.
– Да вроде не чеченец, – усомнился я. – Я прочел, там была надпись внизу. Он преподает ислам в университете!
– Неужели такую гадость преподают в университете?
– Ну, образование...
Марина перехватила мой взгляд, спохватилась, включила проигрыватель. Помещение заполнила бодрая и вместе с тем томная музыка. Вторая девушка, пора бы запомнить ее имя, сразу же вскочила танцевать, потащила с собой Игнатьева.
Все же танцевали вяло, чересчур все умные, начитанные. Марина выгибалась так и эдак, наконец заявила:
– Что-то скучновато стало!
Ее полные бедра ходили из стороны в сторону в завораживающем ритме. Потом она замедленными движениями взялась за низ тонкой блузки, начала поднимать, оголяя крепкий загорелый живот.
Леонид сделал музыку громче, кровяные шарики помчались быстрее. Марина мучительно медленно, не прекращая танца, поднимала блузку, мы все видели что лифчик не носит, хотя грудь крупная, тяжелая, наконец блеснула полоска белой кожи, показалась округлость....
Игнатьев со второй девушкой еще танцевали, а Белович и Фира отошли в сторону, чуть двигались в такт музыке, но смотрели только на Марину. Разговоры в комнате примолкли, один лишь Богемов с жаром доказывал Леониду какой мерзавец этот Кондрат Красивый, на Марину поглядывал искоса, не замечая, что она наконец подняла блузку над головой и отбросила в сторону.
Леонид и все мы захлопали, а Марина затанцевала быстрее, красиво и ритмично двигаясь всем телом. Грудь ходила ходуном, коричневые кружки покраснели, а соски вытянулись и стали похожими на раскаленные пули.
– Молодец, Марина, – шепнула Фира, – всегда чувствует, когда начинает холодать.
Игнатьев и его девушка танцевали рядом с Мариной, поглядывали подбадривающе. Она хитро улыбнулась, ее пальцы пробежали по поясу юбочки, отпрыгнули, словно испугавшись, снова коснулись, наконец, будто решившись, она расстегнула пояс... снова застегнула, мы начали хлопать, наконец быстро и ловко, не прерывая танца, сбросила юбку и осталась танцевать в одних трусиках.