Шрифт:
У философа и богослова П. Флоренского есть рассказ о вампире, с которым он учился в духовной семинарии и поначалу даже дружил с ним; семинарист этот высасывал из товарищей и, в первую очередь, из самого Флоренского интеллектуальные и духовные силы. По описанию автора, даже внешность его выдавала в нем пришельца из другого, нечистого, сатанинского мира: темное лицо, обильно растущие черные волосы на голове и в бороде, холодный взгляд и, что главное — ярко-красные губы.
У вампира, с которым знаком я, ничего подобного и в помине нет — скорей, все наоборот: круглое, с румянцем лицо, жиденькие светлые волосы с умилительной лысинкой на темени, простодушно-чистый взгляд серых водянистых глаз за стеклами очков в золоченой оправе, мягкий тенор с легкой детской картавостью, невысок и склонен к полноте,
В молодости он был аспирантом на кафедре философии в одном из вузов. А какая была у нас в те годы философия? Естественно, только марксистско-ленинская, и никакой другой быть не могла. Но где-то же надо было моему знакомому кормиться — а кормиться философией было нетрудно, если язык подвешен, а в кармане — партбилет. Хотя мой герой, почитывая про разные философские воззрения, этот марксизм-ленинизм и в грош не ставил. Про себя, разумеется.
А диссертацию ему писала молодая жена, тоже аспирант и тоже философ, только в другом вузе. Этакое тщедушное, бледненькое созданьице, она, несмотря на внешнюю невзрачность, была умницей, да, кроме того, еще самоотверженной и двужильной; за те несколько лет, что он после работы предпочитал общаться по кафешкам за бутылочкой винца с «единомышленниками», она, без отрыва, можно сказать, от работы, успела родить и вынянчить младенца и написать себе и мужу по диссертации, потеряв, правда, при этом изрядную часть зрения и зубов, что, разумеется, отразилось на ее и без того неяркой внешности.
А уж когда он защитил диссертацию — то обнаружил вдруг, что жена выглядит несколько непрезентабельно, причиняя сильную боль его самолюбию. Не выдержав этой боли, он загулял и ушел из дома; соответственно, и на кафедре начались неприятности.
И тут как раз вовремя подоспела «перестройка». Помните те времена? Бесконечные шествия, митинги, речи… Мой герой во всеобщей эйфории свободы на одном из митингов, до которых оказался весьма охоч, публично сжег свой партбилет, неплохо, кстати, его доселе кормивший.
В тот же вечер, когда он сидел с друзьями в кафе, или, может, чуть позже, но на этой же эйфорической волне, ему пришла мысль издавать «свободный» литературно-философский журнал.
«Демократы», а, точнее, либералы первой волны только-только брали в свои руки власть; все начальники были донельзя демократичны: заходи к любому, нигде никакой милиции, предлагай любой бред… Мой герой заявился к самому наибольшему — только что назначенному главе областной администрации, к «губернатору», как их стали тогда величать, и, держась с апломбом, умея при этом убедительно говорить, как дважды два доказал, что нашей области позарез нужен литературно-философский журнал, своего рода интеллектуальный центр, призванный объединить и спаять воедино интеллигенцию, главный двигатель демократического движения — может быть, даже на всероссийском уровне: «Вспомните: ведь Ленин тоже начал с „Искры“!..»
Новоявленный губернатор, не имевший еще опыта отфутболивать случайных визитеров, сдался быстро… Мой знакомый проявил тут чудеса проворства: зарегистрировал журнал, открыл счет в банке, и деньги пришли. Не теряя взятого темпа, знакомец мой собрал компанию своих кафешных единомышленников, создал из них редакцию, назначив всем, в том числе и себе, приличные оклады, в знак того, что журнал затеивается солидный; арендовал комнату с телефоном, и работа закипела.
Сами же (привлекши еще нескольких молодых авторов) писали философские статьи, в основном ерничая в них надо всеми «измами», полагая в этом основное философское новаторство; подобрали стихи и куски прозы всевозможных модернистских направлений, модернизм которых заключался, главным образом, в отрицании всяческих законов и правил литературного
Вышел он тиражом в несколько тысяч экземпляров и был, как полагается, отдан в газетные киоски, а редакционный коллектив устроил по этому поводу пышную «презентацию», на которую пригласили чинов администрации, много интеллигенции и журналистов; говорились речи о культуре и культуртрегерстве; при этом выпито было немало шампанского.
Но, видимо, журнал получился слишком необычным и серьезным — в киосках продали их всего с сотню экземпляров; остальные тысячи их были возвращены в редакцию, и они заполнили собою чуть не половину редакционной комнаты. Редакция стала раздавать их друзьям, хорошим знакомым и «сочувствующим», так что разошлось еще сотни две. Остальные просто не знали, куда девать. А тем временем выпустили еще один.
Надо сказать, что запас свежих идей редакция нерасчетливо выплеснула на страницы первого номера; и статьи, и модернистские тексты во втором были уже скучноваты и высосаны из пальца, так что второй номер получился бледнее первого, и история его распространения оказалась еще печальнее: продано было всего несколько десятков штук, а при бесплатной раздаче знакомым те брали его с ужасной неохотой и даже увиливали.
А кругом все катастрофически дорожало, в том числе и типографские расходы; обнаружилось, что на счету у нашего новоявленного журнала кончились деньги, и сколько мой знакомец ни ходил клянчить их — никто больше не дал ни рубля. Надо было думать, как жить дальше.
Редакция единомышленников разбежалась, а сам глава редакции нашел себе место руководителя редакционно-издательского отдела в Центре научно-технической информации (назовем его просто Центром).
Но финансовые дела всей страны шли хуже и хуже; финансовый дефицит коснулся и этого Центра.
Наш новоявленный руководитель отдела, сделавший, между прочим, там быструю карьеру благодаря своему необыкновенному умению убеждать, став заместителем директора, предложил директору Центра, человеку осторожному, но удрученному безденежьем, идею: создать под «крышей» Центра коммерческую фирму по торговле патентами с заграницей, но с широким полем деятельности, в том числе, «для поддержки штанов», с правом торговли водкой, продуктами питания и всяческим ширпотребом. Чтобы недоверчивый директор быстрей согласился, мой знакомый предложил ему назначить — «для надежности, чтоб облегчить личный контроль» — генеральным директором фирмы какого-нибудь своего родственника, при условии, что автор идеи, мой знакомый, станет в ней коммерческим директором, и директор клюнул: подсунул в «генеральные директора» своего молодого племянника.
Поскольку ни у Центра, ни у самих учредителей денег на раскрутку не было, мой знакомый уговорил директора Центра пустить на уставной капитал коммерческой фирмы одну из двух автомашин, подержанную «волгу», заверив, что через пару месяцев они заработают на три, на четыре «волги».
«Волгу» эту новоявленные коммерсанты продали, назначили себе при этом приличествующие статусу оклады, взяв хорошие авансы в счет будущих прибылей, и начали раскручивать дело. Но, поскольку ни коммерческого опыта, ни желания влезать в каждую мелочь и делать все самим не было, им пришлось постепенно набрать штат работников: коммерческих агентов, кладовщиков, грузчиков, не считая обязательных бухгалтера и кассира, причем все тоже требовали авансов… Через два месяца фирма прогорела.
Мой знакомец, не связанный с ней никакими личными обязательствами, покинул «генерального» директора расхлебывать кашу вместе со своим дядей, а сам тем временем с двумя товарищами (один из которых — директор небольшого завода, на котором, кстати, дела шли из рук вон плохо, а другой — профессиональный коммерсант, успевший наторговать кучу денег, причем денег, по слухам, «грязных», которые надо было «отмывать»), учредил новую, самостоятельную фирму по перекупке и продаже уже не просто патентов, а любой интеллектуальной собственности, будь то изобретения, проекты, научные разработки, рукописи; и сам же возглавил эту фирму, торопясь, видимо, использовать свой недолгий, словно блеск молнии в грозовом небе, деловой опыт в прежней фирме.