Шрифт:
Эта поездка 1971 года была наполовину деловая, наполовину туристская — я был в гостях. «Что хотели бы посмотреть?» Сказал, что очень хочу два-три дня побродить по Берлинскому зоопарку — его недавно построили и слава о нем уже распространилась по миру. Еще хотелось непременно побывать в немецком лесу — похож ли на наш и как аккуратные немцы относятся к своему лесу?
В Лейпциге, увидев над домами множество труб, я спросил: «Есть, наверное, трубочисты?» Трубочисты в Лейпциге были. И мне устроили встречу с мастером и возле трубы на крыше, и у него дома. Мечтою было побывать на родине Брема. Домик, в котором он
Листки из блокнота
Слово Берлин я услышал, пожалуй, не ранее 41-го года. И, понятное дело, в памяти это слово долго лежало рядом со словами война, Гитлер, фашисты… Думал ли я в 42-м году, когда фронт стоял у нас, под Воронежем, что когда-нибудь проснусь в самом центре Берлина, отодвину на окне занавеску и с тридцать третьего этажа увижу город?
Вот он, Берлин. Он просыпается. Старый город — темно-серый. Таким я представлял его по рассказам тех, кто увидел Берлин в 45-м. А вот новый Берлин — белые, красивые и добротные здания. Рабочие в желтых касках разбирают фундамент старого дома. Снесены целиком кварталы серых домов. Только какая-то очень древняя церковь остается тут, I в окружении белых кубов, прямоугольников, шпилей.
На площади вместо привычных у нас голубей в Берлине — чайки. Город окружен цепью озер.
Дикие утки и лебеди выводят птенцов в камышах под Берлином. А теперь, когда озера вот-вот замерзнут, вся дичь подалась на зимовку в сам город. Каналы и Шпрее забиты лебедями и утками. Мелкий дождь. Старушки и влюбленные под зонтами бросают птицам печенье.
Унтер-ден-Линден. Главная улица. С детства я был уверен: название связано с армией или с войной. Узнаю теперь: Унтер-ден-Линден — значит улица «под липами».
Немецкая аккуратность и дисциплина. Улица совершенное пуста, ни единой машины. Но красный свет — и пешеходы ждут. Зеленый — все дружно пошли. Вспомнились строчки из репортажа французского журналиста, писавшего о Москве: «Москвичи — удивительный народ. Очень стараются попа под машины, но это удается нечасто…»
Обед в уютном недорогом ресторане. Еда простая и вкусная. Еще «вкуснее» названия: «Репортерский суп», «Закуска газетных разносчиков».
Четыре часа беседы. Интересуюсь немецким лесом: сколько его, что в нем водится и растет, сколько рубят, как относятся к лесу? Мой собеседник Хорст Хайдрих — генеральный лесничий республики. У него погоны из плетеного позумента. На погонах — три серебряных желудя. Его пост в ГДР соответствует посту нашего министра лесного хозяйства.
Несколько фактов из записей. Примерно треть территории ГДР занята лесом. Лишь малая часть называется «вальд» — дикий лес. Все остальное посажено и бережно, как в саду яблони, выращено. На каждое дикое дерево — четыре посаженных. Как правило, это сосна, ель, бук, лиственница. Немецкая пословица: «Где умирает лес — дичает земля».
Хорст Хайдрих — добродушный,
Сюрприз у ворот лесной школы: десять парней, одетых в лесную, зеленого цвета, форму, на охотничьих медных рожках протрубили бодрую музыку. Девяносто парней и девушек. Принимают в школу не всякого. Нужна склонность к лесным работам, любовь к природе, животным.
Выписка из учебного расписания: «Обществоведение. Экономика. Спорт. Счетная техника. Основы лесоводства. Защита природы. Охотоведение. Проблемы леса и человека…» Полтора года учебы (два дня в неделю — в лесу и три — в классах), и молодой человек получит свой первый желудь на гладких погонах — он станет квалифицированным рабочим лесной промышленности или лесником (не путать с лесничим!). Мотаю себе на ус: у нас десятки лесных вузов и техникумов. Лесниками же становятся чаще всего люди случайные, без какой-нибудь подготовки — лишь бы отличал березу от дуба. А нынешний уровень лесоводства и охраны природы немыслим без лесника грамотного. Лесная немецкая школа — хороший пример!
Ночь на большом озере в полусотне километров к северу от Берлина. Вода так чиста, что видно при лунном свете камни на дне. Нас трое в лодке: собака по кличке Грим, немецкий охотник и я. Молчим, потому что каждый из нас знает лишь свой язык.
Черные ольхи на островах и камыш. С полей, со стороны луны, должны полететь гуси. Гуси по дороге из Скандинавии к югу делают тут остановку и держатся, пока озеро не замерзнет. Вечером гуси щиплют озимый хлеб на полях, а ночью летят на озерные островки…
Далекий, едва различимый гогот гусиной стаи. Черный маленький Грим трясется от возбуждения. Одна из низко летящих птиц на полсекунды закрыла луну. Выстрел. Тяжелый шлепок о воду. И вот уже Грим плывет к лодке с добычей. Как он мог справиться? — гусь весит больше, чем худой маленький пес.
— Вам повезло, — сказал лесник, встретивший нас с фонарем у жилья.
И это, кажется, правда — четыре других стрелка вернулись без выстрела. Но и одного гуся было довольно, чтобы ночь у огня превратилась в состязание по веселой брехне. На всей Земле охотники одинаковы.
Дорога с немецким названием автобан. Прекрасная дорога! Можно самолеты сажать на этой просторной бетонке. Аккуратные указатели. И вдруг до боли знакомая надпись: «Хальт!» Обычное слово, но скольких людей у нас, не знающих немецкого языка, это слово заставит вздрогнуть…
А дорога прекрасная! Она идет в обход городков и поселков. Временами кажется, едешь где-нибудь по Сибири — сосны и ели по сторонам. Вот только яблони вдоль дороги. Листья с яблонь давно облетели, а яблоки остались кое-где наверху. Висят желтыми фонарями. Едем на юго-запад республики.