Три весны
Шрифт:
Ребята полезли было за хлебом и салом в свои вещмешки, но военврач остановил их решительным жестом:
— Этого хватит на всех.
— Мы получим паек на первом же продпункте, — сказал Алеша.
— А они здесь не так часты, продпункты. Здесь ведь фронт, и кашу варят по-ротно.
— Положим, до фронта еще далеко, — возразил Миша.
— Как сказать. Если сюда не долетают снаряды, то бомбы даже перелетают. Вражеские самолеты бомбят железную дорогу.
— А это мы знаем. Испытали на своей шкуре, — Алеша
Военврач торопил шофера, и когда тот подошел, все принялись за еду. Военврач ел медленно, тщательно пережевывая хлеб и кубики колбасы. Он щурился, глядя в чистое небо, и у его глаз глубже прорезались морщинки. Но вот он перевел взгляд на Алешу и спросил по-дружески:
— Ну и как показалось на первый раз? Страшно?
Алеша не понял вопроса.
— О бомбежках я, — уточнил военврач.
— Не очень, — ответил Алеша.
— Но это ты храбришься. Поджилки тряслись, не так ли? Мне-то ведь можно сказать.
— Кому умирать хочется, — сказал, не переставая есть, Миша.
После обеда они немного отдохнули у речки и снова тронулись в путь. Выскочив с узкого проселка на грейдерную дорогу, грузовик пошел веселее. Вскоре показалась окраина поселка: черные, как уголь, приземистые бараки.
Обычный шахтерский поселок, каких много не только в Донбассе.
В Ровеньках пришлось заночевать. Никто толком не знал, где село Красное. Ребят посылали в Краснодон и даже в Красный Сулин, который был уже далеко в тылу.
— А еще есть Красный Луч, но он, вроде бы, у немцев, — сказали ребятам в комендатуре поселка.
И только к вечеру следующего дня они были в штабе армии. Здесь придирчиво изучили их документы и поинтересовались, почему так мала прибывшая команда: всего два человека!
Алеша недоуменно развел руками:
— Других по пути оставили. У нас ведь кто куда.
— Понятно, — сказал страдающий одышкой грузный капитан из отдела кадров. — А мы вас отправим в одну дивизию. В гвардейскую. Но это лишь при условии… Как тебя? — он ткнул пальцем в грудь Алеши.
— Лейтенант Колобов.
— При условии, если ответишь мне, почему ты при шпорах и без клинка. Разве так положено ходить боевому офицеру? Ты уж или шпоры сними или надень клинок.
— Но у меня нет клинка, товарищ капитан.
— Если понравишься усачу Бабенко, он даст. У Бабенко вчера утром убило командира взвода. Ну, а если не по душе придешься подполковнику, просись в артполк, с глаз подальше. Строг Бабенко и во всем порядок любит.
— Что ж, товарищ капитан, где-то же надо служить, — сказал Алеша.
— Правильно. А шпоры сбрось, когда пойдешь к нему представляться, — посоветовал капитан.
Передовой наблюдательный пункт командующего артиллерией дивизии подполковника Бабенко находился сразу же за боевыми порядками пехоты. Построенный
Местность на сотню метров вокруг хорошо просматривалась противником. И чтобы попасть на КП, нужно было преодолеть это открытое пространство. Никаких ходов сообщения здесь не рыли, а ходили на КП и обратно только ночью.
Алеша рвался попасть туда засветло. Но разведчик Егор Кудинов, крепыш с серьезным лицом и острыми, как булавки, глазами, говорил:
— Никуда я тебя не поведу. Мне хочется жить, повидать мою милую Феклушу. А раз должен повидать, то не могу идти с тобой.
Кудинов явно подтрунивал над Алешей. Подчеркивал свое превосходство. Мол, я — фронтовик, понюхавший пороху разведчик-артиллерист, а ты — молоденький офицерик, ничего не понимаешь толком.
Алеша растерялся, он не знал, как говорить с разведчиком. Приказать вести на КП? Но такой приказ противоречит здравому смыслу. Идти на совершенно ненужный риск, пожалуй, глупо. И он бы уже не спешил туда, если бы не эти слова, не бесшабашный и ехидный тон, которым они были сказаны.
— А мне бы так хотелось, так ужасно хотелось бы прижать ее к сердцу… — продолжал Кудинов.
Алеша, наконец, не вытерпел:
— Хватит кривляться.
— Понятно. Все будет в норме, — щелкнул каблуками Кудинов. — А вы уже бреетесь, товарищ лейтенант?
Алеша вспыхнул весь, но сдержался:
— Бреюсь.
— А что-то, извините, незаметно.
У Алеши обиженно затряслись губы.
— Вон оно что. А мы-то думали…
Слушавшие Кудинова разведчики переглядывались. Они явно прощупывали своего нового командира.
— А шпоры лучше бы снять. Немец, он чуткий…
Алеша не внял совету капитана из штаба армии. Он ходил к Бабенко при шпорах, и подполковник — усы ниже подбородка, как у запорожцев, — не сделал Алеше ни одного обидного замечания. А эти острят.
— Кудинов прав, — сказал мешковатый, широконосый помкомвзвода Тихомиров. — Мы отвечаем за тебя, лейтенант. Необстрелянный ты.
И этот ставит шпильки. Ну, погодите же! Вы узнаете, трус он или нет. Пусть не сегодня, но обязательно всем докажет.
Разговор шел в садике возле небольшой хатки, которую в прифронтовой, чудом уцелевшей деревеньке, занимал взвод разведки штабной батареи. Противник часто обстреливал деревеньку. За каких-то пару часов фрицы трижды принимались молотить ее осколочными снарядами.
— Я сам за себя отвечаю, — Алеша прошелся к калитке и посмотрел на пустынную улицу.
Тихомиров последовал за ним. Он стал рядом, облокотившись на кол плетня, сказал:
— До тебя был тоже лейтенант. Мировой мужик, а схватил пулю в темя. Как по циркулю. В амбразуру КП залетела. А на Кудинова не серчай. Мы так уж привыкли тут. Скучно, вот и чешем языки.