Тайна горы
Шрифт:
Прощался с Верой Реммер не как все. Он раскатисто, звонко смеялся, несколько раз подходил к столику, наливал в рюмку коньяк, возбуждённо опрокидывал её в рот и повторял, улыбаясь:
— Ну, смотри, чтобы никто и ничего, иначе мы можем сорваться.
Оставалось десять минут до того времени, когда за Реммером должен был зайти его товарищ по экспедиции.
Вера посмотрела на часы и улыбнулась. Не потому, что ей было слишком весело, а потому, что её заражала бодрая уверенность Реммера. И, накинув ему на шею петлёй гибкие смуглые руки, она спросила напоследок:
— Виктор… а что
Реммер нервно сдёрнул её руки и ответил не грубо, но резко:
— Это твоё дело. Я не вмешиваюсь и… не будем больше об этом говорить!
Затрещал телефон. Вера взяла трубку. Звонили из редакции, спрашивали:
— Уехал Реммер или нет?
— Нет, сейчас уезжает.
Она хотела передать трубку, но телефон быстро дал отбой. В коридоре послышался стук шагов, пришёл товарищ Реммера — Фёдор Баратов. Он так же, как и Виктор, был одет в серые холщовые бриджи, в рубаху с широким раскинутым по плечам воротом и обут в высокие кожаные сапоги.
— Алло! — вместо приветствия сказал Реммер. — Можно ехать?
— Можно.
Два вещевых мешка были захвачены в левые руки, две охотничьих винтовки — в правые, и все втроём спустились вниз к машине.
Был вечер. На Сибирской возле редакции кричал громкоговоритель:
— Проект концессии на разработку золотых приисков в верховьях Вишеры…
Мимо проезжали машины с иностранцами, в большинстве янки.
— И откуда их так много набралось! — сказала Вера. — Рыщут и рыщут. Вчера на пароходе человек двадцать приехало.
Реммер сел в машину последним.
— Алло! — крикнул он шоферу. — Дай ход…
Но прежде чем шофёр успел нажать ногой педаль, к дому с треском подлетела мотоциклетка, и телеграфист, не соскакивая с сиденья, кинул Виктору телеграмму.
Он распечатал, оттолкнул рукою дуло винтовки, и кривая усмешка перекосила его ровное лицо:
— Стоп!..
Не раскрывая дверцы, он легко перескочил через борт машины на мостовую, вбежал в дом и нажал кнопки телефона, автоматически соединяясь с редакцией:
— Это вы?.. Я только что получил телеграмму о том, что Штольц проверил и подтверждает всё, он успел уже на три дня раньше… Я не особенно доверяю Штольцу… Да, да… Я имею на это основание и всё-таки еду сам…
Он вышел, на ходу поцеловал в щеку Веру и вскочил в машину. Шофёр вовремя нажал рукой рычаг, отпуская тормоз, и машина, загудев, понеслась к пристани.
Это было ровно в девять часов вечера, 25 июня 1925 года [1].
В половине девятого, в тот же вечер, с запада прилетел двухместный аэроплан, и бритый серый англичанин в костюме, немного помятом в дороге, подъехал к квартире Реммера. Там он оставался не более трёх минут, ибо в ней никого не было, кроме уходящей домой Веры. И Вера слышала, как он сказал своему спутнику по-английски:
— Джон, через час вы вылетите в Чердынь и передадите ему этот пакет…
Ночь 25 июня 1925 года была замечательна и тем, что в самой большой гостинице города в четырнадцатом номере повесился человек, только что перед этим прописавшийся Сергеем Кошкиным, танцором-чечёточником, 52 лет от роду.
В IV
Все те, кто околачивался раньше без дела в Одессе, Ростове, Новороссийске, собрав несложные манатки, быстро перебрасывались с юга, через Пермь, на север.
Ходили слухи об открытых американцами сказочных богатствах, о находке самородков. И хотя точное местонахождение этих залежей ещё никому не было известно, хотя никто ещё не видел ни одного человека, нашедшего самородок хотя бы в два грамма весом, однако все чувствовали, что раз американцы взялись, значит что-то тут да есть.
Позади огромных мешков с войлоком в укромном углу сидели два человека. Осторожно оглядываясь, один из них время от времени отворачивал борт рваного ватного пиджака и, не вынимая из кармана бутылки с дешёвым коньяком «Экстра», наливал жестяную кружку, подставленную товарищем. Оба по очереди рывком опрокидывали коньяк в глотки, затем из другого кармана извлекалась тонкая ненарезанная чайная колбаса, от которой сразу отхватывалось зубами полчетверти.
Реммер, как и всякий журналист, был любопытен. Он спустился вниз и, усевшись на мешки, разговорился с одним вятским мужичком.
— Куда, дядя, едешь? — спросил он, угощая того папиросой.
— Куды?! — добродушно ответил тот. — Известно, куды все, туды и я…
— А зачем?
Мужичок удивлённо посмотрел на него, потом ответил, закуривая:
— Да ведь как же, у нас хлеба кажный год плохие, кажное лето мужики на отхожие промысла уходят. И я ходил раньше либо канавы рыть, либо по штукатурке. А тут такое дело вышло, попёр народ туды. Ну, думаю, дай и я тоже, авось счастье выйдет!
Потом, почему-то снижая голос, добавил, растягивая слова:
— Говорят, которым людям удача бывает, ба-а-альшущие куски находют. По хунту, а то и больше…
Реммер улыбнулся, хотел ответить, но не сказал ничего, потому что из-за мешков услышал, как чей-то подвыпивший голос негромко, но резко сказал:
— А я тебе говорю, что Штольц заплатит.
— Ды ни-столько!..
— Нет, столько…
— Да если твоего Штольца со штанами продать, откуда он возьмёт столько?!
— Не знаю, — менее уверенно, но всё же твёрдо ответил другой. И потом совсем тихо, так тихо, что Реммер еле-еле услышал, добавил: — А не заплатит, так не видать ему ни одной бумажки…
Реммер весь насторожился, но больше разобрать ничего не смог…
Он пошёл к себе в каюту.
— Тебе радиограмма, — сказал ему Баратов.
Реммер разорвал. Вера сообщала: 1. Какой-то человек на аэроплане вылетел в Чердынь, чтобы передать тебе пакет. 2. Из Киева сообщают, что ничего не известно.
Первый пункт Реммера озадачил, второй — вызвал складку на лбу: вторым пунктом он был недоволен.
— Алло! — сказал он, подавая Баратову депешу. — Что это за аэроплан?
Тот удивлённо пожал плечами, не зная, что ответить.