Шрифт:
I
Сосед по комнате был светловолосый парень из Оулу, еще и на втором году обучения говоривший «Знашь?» вместо «Знаешь ли». На рождество сосед отправился домой. Он остался. Он южанин. Он никогда не спрашивает: «Знаешь ли?» — а всегда готов поговорить — о том, что знает, и о том, чего не знает.
В сочельник около полудня он сидел в комнате за письменным столом и курил. Стол стоял у окна. Койки стояли у боковых стен. Койка товарища была продавлена, он, как старый постоялец, выбрал себе койку пожестче. Покрывала на обеих были одинаковые, желто-коричневые, цвета кленовых листьев. В солнечные дни —
У них был условный звонок — четыре коротких, быстро, один за другим. Эйла была в шапочке, руки полны свертков. Она бросила свертки на одну кровать и присела на другую перевести дух.
— Умираю, — сказала она.
Терхо открыл окно.
— Который час? — спросила Эйла.
— Пять минут первого. Сними пальто.
Было десять минут первого. Когда он снимал с нее пальто, Эйла, не вставая, старалась облегчить ему задачу. Так полицейские удерживают арестованных, подумал Терхо. Руки в рукавах заводят за спину. Он глядел на затылок Эйлы. Женщинам просто невдомек, какие красивые бывают у них затылки. Это у женщины всегда самое красивое, какой бы красавицей или дурнушкой она ни была. А если затылок скрыт прической, он и тогда все равно красивый. Терхо повесил пальто на крючок у двери. Крючок не выдержал и вывалился из стены вместе с куском штукатурки величиной в кулак. Это было по меньшей мере уже в пятый раз. Он положил пальто на стол.
— Поезд отходит в половине первого, — сказала Эйла.
— Знаю. Корсо — ужасное место. Всякий раз, как я проезжаю мимо и вижу это сделанное из кустов изогнутое название там на склоне, слева от пути, мне хочется выскочить из поезда и разорвать его. Хотелось еще до того, как я познакомился с тобой. У меня было предчувствие.
Эйла сматывала бечевки, которыми были перевязаны свертки.
— Почему ты не поехал на праздники домой? — спросила она.
— Послал открытку, сказал, что остаюсь здесь. Меня очень звали одни знакомые.
— Ты их огорчишь.
— Ты приедешь завтра. Это решено.
— Это ты так решил.
— Да. А что, не приедешь? Ведь ты обещала.
— Поезда не будут ходить, но можно приехать и на автобусе. А у тебя есть еда? Если нет, беги скорее в магазин. А то ведь закроется.
— Есть.
— Где? Покажи.
— Все у хозяйки в холодильнике.
— Это правда?
— Да, да, — сказал Терхо и подал ей пальто. Волосы попали под воротник, и он высвободил их. Эйла вдруг обернулась. Они поцеловались и пошли. Терхо нес свертки и, проходя через переднюю, потихоньку привязал свой подарок к общему вороху.
Они вышли из ворот на улицу и поглядели по сторонам. Дома стояли ровной
Трамваи, автобусы, люди на вокзальной площади как будто устремлялись все в одно место. Терхо и Эйле казалось, что они совсем особенные, не то что другие, что люди — это вот те, другие, что именно те — люди, а не они.
Мокрые вагоны казались черными, но водяная пленка на перронах была почти белой. Воды было столько, что в ней отражались вокзальные здания и поезда. Стоявший над лужей человек был виден и сверху и снизу — в зеркальном отражении на фоне неба, — словно стоял на высоком холме.
Пригородный поезд был набит битком. В иных вагонах двери уже закрыли, чтобы не впускать больше народу.
— Дай я провожу тебя в вагон. Попробуем найти местечко, чтобы не разорвали свертки, — сказал Терхо.
Он прошел вперед, неся свертки над головой на вытянутых руках. Они стали в проходе, лицом к лицу.
— Поезд вот-вот отойдет, — сказала Эйла.
— Знаю. У вас будет дед-мороз?
— Будет. Придет Салимяки.
Они смотрели в глаза друг другу и видели свое отражение, хотя оптика была ни при чем.
Поезд медленно тронулся. Паровоз не мог быстро взять с места. Состав двигался едва заметно. Пассажиры начали утрамбовываться, чтобы можно было закрыть наружную дверь.
— Тебе не выбраться из вагона, — сказала Эйла.
— Я провожу тебя до Корсо.
— У тебя нет билета.
— Кондуктору до меня не добраться.
Терхо пристроил свертки между собой и Эйлой, они пропустили между ними руки и крепко держались за пальцы. Когда вагон встряхивало, пальцы Эйлы судорожно сжимались. Поезд с трудом преодолевал подъем до Пасилы между красных скал. Время от времени издалека доносилось пыхтенье паровоза.
— Какое чудо, что есть рождество, — сказала Эйла.
— Какое чудо, что есть ты, — сказал Терхо.
По-видимому, эти слова поразили стоявшего рядом мужчину. Он взглянул на них и тут же отвернулся.
В Корсо они сидели на станции в зале ожидания. Терхо пошел узнать, когда отходит ближайший поезд на Хельсинки. В его распоряжении было три часа.
— Ты можешь вернуться на автобусе, — сказала Эйла. — По шоссе.
Они сидели на больших стульях у окна, выходившего на пути.
— Я провожу тебя до дому. Хочется посмотреть, как выглядит дом, где ты живешь. Когда-нибудь я приду и спою тебе серенаду.
— Мне пора идти. Отгадай, что тут? — Эйла показала на большой сверток.
— Гитара.
— Окорок. Еще не зажаренный. Видишь ли, вчера мы получили окорок. По заказу. И что же ты думаешь? В нем была пуля, он был весь черный. Мы вернули его и потребовали, чтобы дали другой. И нам дали. Ну, мне пора. Езжай автобусом, слышишь?
— Не беспокойся, уж как-нибудь выберусь. Провожу тебя немножко.
Эйла не ответила. Когда они прошли с полкилометра, она сказала:
— Вон тот белый дом. Ну, я пошла.
— Так обязательно приезжай завтра, приезжай, не то испортишь мне все рождество.
Эйла пошла, и между ними словно воздвиглась преграда. Ясное дело, они у всех на виду. Вокруг со всех сторон стояли дома. Чувствовалось, что на них смотрят. На полпути Эйла остановилась, обернулась и помахала рукой. Потом повернулась и вскоре скрылась за углом дома. Терхо медленно шел вслед по раскисшей дороге и украдкой приглядывался к дому, так, чтобы это было не слишком заметно. Дом казался знакомым, словно когда-то, в детстве, он жил в нем.