Селена
Шрифт:
– Еще будет изнасилование.
– Что?
– Что слышала. Ты еще не все книги прочитала. Еще тебя изнасилуют.
– А зачем вы меня так сломали? Я не могу вспомнить, какая была.
– Зато ты теперь способна воспринимать истину. Иначе ты не слышала ее. Вспомни, сколько ты бегала от какой-то ерунды, от пьяных мужиков, и прочей мелочи.
– Но кто я на самом деле?
– Об этом еще поговорим. Могу сказать пока только одно - ты самая главная.
– Я - обычная художница. С чего это я вдруг самая главная? В смысле, самая главная
– Я же говорю, я скажу тебе потом. А пока знай, хватит работать руками, пора поработать головой. А пока, иди и поешь. Я тебе все скажу.
– Скажи, что такое со мной?
– Ты - королева.
Это было похоже на новое издевательство. Всегда я считала себя неудачницей. Все у меня было через жопу. Ничего я не могла сделать по-человечески. Ни одного результата за всю свою жизнь не получила. А деятельность иногда развивала бурную.
Начнем с того, что у меня не было отца. Это была моя первая жизненная неудача. Отца я своего тоже помню. Хотя видела его в последний раз в семь лет. Он был реально красив, был младше моей матери лет на пять, имел светлые курчавые волосы и прошел войну. На войне, там, куда он был призван юным мальчишкой, он был радистом на бомбардировщиках.
Наверное, это было очень страшно летать над немцами с бомбами. В Германии он выучился играть на скрипке, а матери моей привез старинную картину с обнаженной амазонкой, спящей на шкуре леопарда, с посохом из огромной шишки на сучковатой палке.
Привез он ее конечно не матери. Они тогда и знакомы-то не были. Он ее просто привез. А потом подарил. Матери.
Я не помню себя без этой амазонки. Наверняка, именно она и влияла так на мою судьбу. Вечно у меня были одни шишки...
Эта картина и старинное пианино - траутвейн, купленное для моей старшей сестры, и составляло основное богатство нашей семьи.
Я помню, один раз мы с матерью ходили к отцу в гости - и тогда он подарил мне вырезанные им самим кружевные кровать и шкаф для кукол, и еще была ажурная ваза - все это было выпилено лобзиком из фанеры. Ваза до сих пор жива.
Еще отец научил нас печь козинаки.
Я помню новый год. Мне было семь. Это был последний раз. Мы с сестрой наряжали нашу маленькую елку - искусственную. Она всегда и еще долго сопровождала мой новый год - пока моя дочка не потребовала что-то другое. Мы наряжали елку. И он пришел.
Козинаки - это когда берешь маленькую сковородку - насыпаешь на нее сахара, наливаешь молока, кладешь кусок сливочного масла и поджариваешь - сначала немного - потом -высыпаешь геркулес- прямо в эту массу - и дожариваешь до коричневого цвета - иногда все это бывает мягким, - но от чего это зависит, я так и не поняла, хотя питалась этими козинаками почти все свое детство и юность.
Больше, обычно, в холодильнике ничего не было. Мать не очень напрягалась кормить нас. Принесет вечером пять биточков - зажарит - или картошки - но это было вечером. После школы хотелось что-нибудь полопать. Ничего лучше этих козинак
И пришел отец. Он... кто ему открыл?
Наверное, она. Вряд ли я. Я была еще мала. Он пришел, зашел на кухню, - оттуда послышался какой-то вскрик. И он вылетел из квартиры. Я помню, что я выбежала за ним на лестницу. Это я очень хорошо помню. Значит, дверь не захлопывалась тогда. Он просто открыл и вышел, а дверь осталась открытой, и я вышла за ним.
Иначе не объяснишь. На лестнице было темно и холодно. Я увидела его, спускающимся в следующем пролете лестницы - и крикнула - папа, ты куда.
– Ты куда? Папа.
Он даже не посмотрел. Наверное, я заплакала.
Это был последний раз, когда я его видела маленькой.
Еще соседи рассказывали мне, что он ночевал на нашем коврике за дверью, мать не пускала его домой.
Домой. Как сказать. Домой. Они не были расписаны. Я была безотцовщиной - у меня в метриках был прочерк - напротив строчки - отец. Мать дала мне даже свое отчество - Ивановна.
А он приходил. Я помню. Но никогда не оставался. Наверно, мать не разрешала ему оставаться.
Все это уже теперь не важно. Я знаю, что отец его был инженером, говорили, что главным - на гусьхрустальном заводе. Мать - из купцов. Не знаю.
Деда - и бабку я тоже видела - но вообще один раз. Когда я была в девятом классе, во мне проснулась жажда увидеть своего отца, или хоть кого - из тех - кто меня породил. Смешно. Вот всегда говорят, что дети ищут отцов, чтобы что-то получить. Черт его знает. Я думаю, что гонит любопытство. Вообще, - любопытство виновно во многих человеческих поступках.
Совершенно случайно я нашла тогда бабушку и дедушку. Мать сказала мне адрес, где когда-то они жили. Но там уже никого не было. Но кто-то из соседей мне сказали номер дома и название улицы, и я ринулась туда.
Ни номера квартиры, ничего другого я не знала. Я нашла девятиэтажный дом и пошла из подъезда в подъезд, спрашивая - где тут живет Федор Егорыч. Почти сразу, во втором подъезде, я наткнулась на хрупкую бабушку. Она удивленно посмотрела на меня. И остановилась.
– Допустим, я знаю, а тебе что?
– Я их ищу.
– Зачем? Допустим, я знаю, - повторила она недоверчиво.
– Я их внучка, и ищу своего отца.
Да, точно, я искала собственного отца. О нем вообще ничего не было известно, а адрес деда - был единственной ниточкой.
– Ну, пойдем, внучка, - бесстрастно хмыкнула старушка и повела меня к лифту.
У матери нас было двое. Я и моя сестра на восемь лет старше меня - были мы от разных отцов, никак не связанных между собой и с матерью. Они не были женаты, и никогда не платили нам алиментов. Ничем, никогда не помогали нам. Появившись раз, когда-то в жизни матери, они исчезали бесследно, и без напоминаний.
– Пойдем, нам на седьмой этаж.
Дверь открылась. На диване, в глубине квартиры сидел дедушка, мой дедушка, а эта хрупкая бабулька - бабушка - Зинаида Федоровна Морозова.