Селена
Шрифт:
И вот, по контрасту, вдруг, внезапно - мать пришла за мной пораньше - я оказалась вне теневого куска заборного прогулочного участка, на солнечном просторе, утонула в тепле желтого жидкого светила, распыляющего щедрой рукой свою энергию каждому, кто способен оценить и понять все блаженство солнечного света и красоты, этого яркого, болезненно яркого шарика, пульсирующего на голубом своде, над головой.
Как мне было хорошо!
Идти молча рядом с матерью, ощущать себя, наконец, в безопасности - потому что в саду и среди воспитательниц и других детей, всегда была опасность нападения, вмешательства,
Я шла, как бы сама по себе и в то же время с мамой.
Я любила быть с ней. Ходить с ней. Все дети, наверное, не любят расставаться с матерью. А меня мать, помню, так и называла потом - хвостиком. Куда бы она не шла, как бы я сама не уставала, а усталости я и не чувствовала, - я шла вместе, просилась с ней куда угодно, но только с ней.
Я шла рядом. Мать шла медленно. Очень медленно. Я купалась в солнечном свете и тепле. И думала, что она тоже просто греется на солнышке, таком чудесном и теплом. А почему нет? Я не знала тогда, что она работала в металлургическом цехе, но подозревала, что работа, на которую она ходит, вряд ли лучше моего детского садика.
В какой-то момент я так расхрабрилась и разомлела от удовольствия, что спросила -
– Мам, а можно я босиком пойду?
Это была большая смелость. Мы не помним себя в детстве. Поэтому неправильно говорим со своими детьми. Я боялась свою мать. Очень. Боялась до самого... самого. Почти до...28 лет... Когда поняла, что она не права... Попросить снять ботинки - это был подвиг храбрости. Главная проблема воспитания - снять этот страх. Не усилить его, а снять. Тогда ребенок сможет смотреть на мир своими глазами, и включится мозг для оценки... А так... дите просто боится, и снимает стресс страха непослушанием...
Не знаю, уж что - но помню, в детстве, всегда очень хотелось ходить босиком.
Мать молча кивнула, не сказала даже ничего. Она просто кивнула и улыбнулась. Я немедленно стянула с себя носочки полосатые и пестрые, и красные сандалики, взяла все это в руку и потопала рядом с ней, старательно глядя на дорогу, себе под ноги, чтобы не наступить на осколки стекол, что могли попасться тут. Перед руслом, где лежали три пары рельс дороги, перед спуском на полотно мать повернулась ко мне и посмотрела на меня.
– Я осторожно, я не попаду в мазут, - пролепетала я.
Уж очень мне хотелось пройтись по теплым камушкам и попробовать на пятку деревянные тогда еще шпалы. Мать кивнула. Осторожно и медленно мы пошли вниз по тропинке спуска и вот, наконец, я почувствовала тепло темных, деревянных шпал. Наверное, пятки были потом черные- этого я уже не помню. Но тепло прогретых солнцем шпал, теплые камни, эту медленную прогулку под разлитым неторопливым солнцем, в солнечной ванне куска времени - это тепло - защищенности блаженства я помню до сих пор - это самое счастливое воспоминание моего детства. Самое яркое и самое...
Когда я говорю слово счастье - то встает перед глазами именно эта картинка - как мы идем с матерью, я босиком, медленно и спокойно, не бежим, не суетимся, не забегаем в магазины... просто идем домой...
Когда в четвертом классе мать купила мне кинокамеру - это не идет ни в какое сравнение... по ощущениям... да.. нет... Просто суета... и мысль... как снимать, что, кого, как пользоваться, как проявлять...
И
И опять воспоминание - я тоже видела это как-то раз, и тоже в детстве. Я шла с балета. Уже не такая маленькая, лет 10 мне было, я ходила тоже на другую сторону железной дороги в клуб, на балет. Балет я любила, но очень сомневалась, что из меня выйдет настоящая балерина. Однажды, возвращаясь с занятий, я переходила линии дороги и, задумавшись, пошла по шпалам последнего пути.
"Не ходите по путям - убьет" - так кажется, звучал плакат, висевший повсюду рядом. Я сама ничего не слышала, то ли слишком уставшая, то ли полностью погрузившаяся в свои мечтания, но я шла и шла, считая шпалы, не замечая и не видя ничего вокруг. Почувствовала я руку, схватившую меня за шиворот - я подняла голову и увидела морду электрички - она была почти совсем рядом, нависая уже надо мной зеленым змеем. Неведомая сила выдернула меня прямо из-под колес поезда. В последний момент я услышала гудок, чувствовалось, что поезд уже давно гудел мне на полную катушку.
В этом мире, когда я попала в него из своих заоблачных высот детства - я оказалась выдернутой из под колес какой-то тетенькой, наверное идущей из проходной на электричку.
На станцию, мимо, теперь уже мимо, а не на меня, мчался все еще гудящий поезд, электричка, которую я только что пыталась сбить, заняв ее путь и шпалы.
– Ты что - совсем сдурела, девочка, - где твоя мама?
– звук включился и орал не только гудком электрички, но и возмущением спасшей меня женщины. Вокруг уже собралась толпа. Рабочие, вышедшие из проходной решили выяснить позицию самоубийцы в столь юном возрасте.
– Да не видела я электрички. Мне домой нужно.
– А гудок?
– не успокаивалась моя спасительница, не веря, что можно быть в танке, но без шлема.
– Не слышала я. Я с балета иду, вот мои белые тапочки, - я раскрыла мешок и показала свои балетные тапочки и белую юбочку.
Все расступились, и я пошла домой, даже не напугавшись, или не успев осознать опасности.
И вот я снова увидела зеленую морду электрички, весело приближающуюся ко мне. Но теперь я ждала ее, а она даже не гудела. Она не издавал ни одного предупреждающего звука, просто приближалась ко мне молча, а я стояла в белом пальто посреди рельс, упрямо смотря на нее, и в твердой уверенности никогда больше не сходить с этого пути. Я радовалась приближающемуся концу, и мне было все равно, как я буду выглядеть после смерти, голой, толстой, грязной, в мазуте, или в белом пальто с отрезанной головой, залитым кровью. Важно было только одно - сделать все сразу, не покалечившись, не оставшись беспомощным инвалидом, безруким, или безногим, без возможности повторить попытку.
Поезд остановился за метр от меня.
Это было так неожиданно, что я продолжала стоять на путях, пока меня не сбросил какой-то парень. Он толкнул меня в кювет, и пошел мимо, поезд тоже... медленно и деловито тронулся дальше, как будто не стоял только что, не тормозил загодя, а ведь он тормозил загодя... Только потом мне пришло это в голову... Тут, на повороте, он не успел бы так затормозить, увидев меня...
А я сидела прямо в грязи, в белом пальто и ревела. Потом встала и пошла домой.