Селена

Макарова М.

Рядом с нами номер занимала худенькая женщина из Самары с дочкой - почти ровесницей моей. Девочки тут же подружились. Женщина прилипла ко мне как банный лист. Она ходила со мной повсюду. Она разговаривала и разговаривала. Она не замолкала, вытягивая из меня нервы. И, наконец, я услышала угрозы.

– Ты знаешь, что могут сделать? Ты такая наивная. Могут ведь запросто посадить твоего ребенка на иглу. Изнасиловать. Убить. И что ты будешь делать? С дочкой наркоманкой? Или инвалидом?

Я все поняла.

Нужно было четко следовать их советам,

инструкциям, рекомендациям. Делать то, что скажут они.

Дочь была для меня всем. Все что я делала, все свои последние годы, да что говорить, все что я делала после рождения дочки - было для нее. Для себя я ничего не хотела. И мужа... Тоже могут избить, оставить калекой, могут и убить.

Я ревела все ночи. Куда бежать? Как скрыться? А как бежать с ребенком? Без денег? Куда, как спрятать семью, как обезопасить ребенка? Мужа? Я ничего сама по себе для себя не значила. Я... А может мне лучше умереть? И все кончится...

Угрозы были вполне определенные. Странно, я же ничего не пыталась предпринять. Или эти мои поездки - расценивались, как попытки исчезнуть, скрыться, как новые и новые расходы, на которые я развожу преследователей.

Тяжелые размышления приводили меня в постоянным слезам. Я плакала каждый вечер, и уже ничто не могло меня сдерживать. Лицо опухло от постоянных ночных слез. Я ничего не соображала.

На что и на кого я могла рассчитывать. Кто мог мне помочь? К кому обратиться. Я устала.

В последний день за нами не приехал автобус. Мы стояли с ребенком у подъезда гостиницы, скоро уже пора было вылетать из Барселоны, а автобуса не было и не было. Слава богу - у меня осталось несколько монеток. Я позвонила из автомата гиду. Слава богу - у меня был телефон нашего гида. Она очень удивилась, что автобус к нам не заехал, и сказала стоять у подъезда, там, где стоим. Час страха, сменился автомобилем, высланным за нами. Он довез нас в аэропорт.

Я прошла весь самолет вдоль и попрек. Я рыскала глазами по этому сборищу -сплошь знакомому друг с другом. Они это даже и не скрывали. Целый самолет был знаком между собой, как маленький отдельчик одного предприятия.

Я прошла паспортный контроль последней. Я хотела видеть - кто все это дело ведет. Кто и что это за сволочь, что мучает ни в чем не повинную семью, ничего не знающую и ни в чем не замешанную.

Ну, каюсь, я думала, что я самая умная, и хотела квартиру, машину, дачу, и прочее... Но кто не мечтает обо всех этих... глупостях... как я потом поняла...

Теперь я понимаю, что я не могу войти в этот круг, да и не хочу я туда больше.

Спустя три года эта худенькая хрупкая женщина из Самары или Саратова приехала ко мне в гости вместе с дочкой. Я до сих пор удивляюсь людям, которые сначала изрыгают угрозы, а потом рвутся в гости. Неужели она думает, что я стала ее подружкой... Доводить и преследовать меня в Барселоне и потом... хотя... может и ее приезд в гости был тоже заданием? Так же как и в Барселоне... Но вид работы не оправдывает ее исполнителя...

Мы сидели с дочкой в макдональдсе.

На руках у нас был щенок пойнтера, радостно глотавший котлеты.

– Рита!
– я не могла поверить собственным глазам.

Думала, что эту парочку я не увижу больше никогда. Они "случайно" оказались в тушинском Макдоналдсе! И поехали с нами на дачу.

Страх все глубже и глубже заползал в мою душу, не оставляя надежды на хороший конец, да и вообще хоть на какой-то конец всего этого.

А финал был далеко. Им даже не пахло, и о нем даже никто не говорил. Сейчас, вспоминая все это, я удивляюсь, как я тогда не чокнулась. Страх, это очень сильное чувство само по себе, а страх за своих близких - бессилие и безнадежность - сворачивает мозги напрочь. Я могла только бояться.

Боялась я всего.

Назрела необходимость идти к стоматологу. Я привыкла следить за собой, и особенно за своими зубами. Я пребывала в блаженной увере6нности, что, если бы каждый человек следил за собой и регулярно посещал бы стоматологов, то никто без зубов бы не остался.

После Барселоны я подстриглась до ежика.

И вот тут мне пришлось испытать настоящую физическую пытку. Сделав укол, мне драли нерв в живую. Издеваясь надо мной и рассказывая невероятные сказки о том, что укол якобы не подействовал. Я не наркоман, чтобы на меня не действовала анестезия.

Я не маленькая, и знаю, как и что действует.

Однако тут в кресле я растерялась. Когда тебе дерут в живую нерв да еще и причитают - потерпи немного - сейчас уже хвостик остался - поневоле думаешь - врач знает, что делает.

Но потом я взбунтовалась.

– Слишком больно - терпеть не могу.

– Хорошо, я заложу мышьяк, придешь потом.

Зуб я сходила и удалила ночью, у хирурга. Оставлять его было нельзя.

И вот тут я решила объявить голодовку. Я так и сказала это вслух.

– Я объявляю голодовку! Либо вы прекращаете меня преследовать, либо я перестаю есть.

Какая глупость. Только сейчас я понимаю, что объявление голодовок это все такие смехотворные глупости, что смешно все это, что нет никому дела, как ты и что, и все дело не в том, что ты угрожаешь и что ты голодаешь, а в том, чтобы изменилось твое сознание, чтобы ты прошел через унижение поражения, бессилия и собственной незначимости.

Ты - никто и звать тебя никак, ты пылинка, ни кому ненужная, незаменимых нет.

Да, все так, но слишком много ходило за мной людей, слишком дорого я стоила, вернее не я, а те преследования, слежка, и что там еще, сколько людей! Сколько людей задействовано во всем этом. А зачем? Что я могу? Зачем все это делать, чтобы выдрать мне зуб?

Как смешно сейчас об этом вспоминать. Мой зуб мне казался дороже всего на свете. Никак и никакие блага не могли в моих глазах окупить мой собственный почти целый родной зубик.

И я начла голодовку.

Она была неполной. Я пила кофе, это я позволила себе, и в кофе я наливала сгущенку. Начала я голодать в октябре, пятого числа.