Санитар
Шрифт:
Я, Миша, в прошлом интеллигентный человек, сказал Серый, улыбаясь резиновой улыбкой.Ты вот.что… Миша. Мы с Таней на служ-бе, деньги зарабатываем. А тебе чего с ящиком таскаться? Сейчас вернем-ся, ты и топай домой. С диспетчером я договорюсь.
Да вы что, доктор! вскрикнула Семочка. Я же одна останусь с шести! Вас же отсадят! Пусть ящик носит, нечего! Когда он профессором станет, будет мне чем перед внуками похвастать! Она засмеялась и по-шла вверх, и в подъезде гулко отозвались ее слова: В телевизоре пока-зывать на него буду, глядите, этот профессор у меня, простой санитар-ки, ящик таскал!… Когда я стану профессором, Танечка, закинув голову, сказал Миша громким, красивым голосом, у тебя еще внуков не будет.
Станешь, старик, станешь, сказал Серый, продолжая путь по лестнице. Все у тебя будет. И диссертация, и кафедра.
Я без вас знаю, что будет! в спину
Осталась досада, кислая и пекучая, как изжога, что сжирала глотку. На вызове попросил воды из-под крана, глотнул, немного отлегло. Прима-чивая ваткой с перекисью скулу, Серый сидел в кресле, смотрел, как Се-мочка чистенько делает внутривенное. Взглянул на Мишу, тоже сидевшего в кресле, по другую сторону комнаты. Слюнявчик листал журнал, погла-живая кончики усиков двумя пальцами, большим и указательным. Проис-ходившее в комнате его явно не касалось. Происходило не бог весть что, обыкновенный приступ бронхиальной астмы. Виден и слышен он от двери, содержимое профессора Ящикова известно давно, поэтому с таким при-ступом справится любой скоропомощный фельдшер. В сущности, ду-мал Серый, слюнявчик мне показал, что я быдло. И я съел. Но досада не оттого, что съел. Не гордыня запоздало взыграла. Ни обиды нет, ни зависти. Бить нечем, вот в чем штука, козырей нет! Чем гордиться? Рва-ной шинелью? Или тем, что я псов из луж вытаскиваю? Так нас и назы-вают Моспогрузом! Впрочем, мы и не возражаем. Моспогруз, так Моспогруз! А мыего санитары, грязненькие халаты. И мы свое дело туго зна-ем. Плохо одно, что мы копошимся в грязи в силу или необходимости, или своих принципов, или обреченности, или лени, а они, пружинистые, гребу-щие под себя, напором лезут на самые верха врачебной иерархии. С тем чтобы потом никогда оттуда не слезать, раз зацепившись. Обеспечить себе блеск, славу, деньги. Умствовать, декларировать, печатать разный бред, участвовать, указывать, поучать нас, командовать нами, санитарами. Бро-сать нас в пекло, затыкать нами дыры, заставляя работать на дрянных, во-нючих машинах, без нужных препаратов, с ржавым железным ломом. А они тем временем с олимпийских высот, как кинозвезды, раскланиваются пе-ред телекамерами, сладко обещая самое новейшее, надежнейшее, наиэф-фективнейшее. За что потом расплачиваемся мы и те несчастные, что этого сладкообещанного ждут, а получают по-прежнему магнезию в задни-цу. Потому что медицина на самом деле не там, где уникальный и недо-ступный Олимп, онав рогатом, с прогоревшим глушителем, и в этой комнате, где свистит легкими старый астматик.
А нам остается уничижение паче гордости. Мы свое познанное уме-ние втайне сознаем и свою исключительность тоже, оттого себя санита-рами и называем. Никуда не лезем. Конкуренции пружинистым Мишам не составим. И это плохо. Но как лезть? Это же стена! Чтобы наверх подняться, многое надо отдать и многим поступиться. Сколько раз хвост поджать! А сколько глоток перегрызть! Нет. Лучше пьянь грузить.
Работать почище, конечно, хочется. Но почему я не могу подойти к Матюхину и сказать: Довольно, дорогой заведующий, мне мотаться на б ы д л е, возраст не тот, пусть мотаются молодые, с меня довольно. По-ра переводить меня на спецы. На неврологии есть вакансия, я хочу ее занять, хочу, как скоропомощной аристократ, спать ночью свои четыре часа! Что мешает мне сделать хотя бы это? Нежелание впасть в зави-симость? Всегда существует зависимость, когда есть что терять. С сани-тара много не возьмешь, когда он б ы д л о в ы и. Можно лишить совме-стительства. А я сам собрался перейти на ставку. Нет, и на спецах его зависимость была бы кажущейся. Не лень же в самом деле, как утверж-дает Васек? Смешно! Что же? А ничего! Помоги этому астматику и баста! Одышка у старика затихала, он благодарно качал головой. Пошла мокрота полным ртом.
Теперь теплого молочка, сказал Серый, считая пульс. Теп-лого молочка и желательно не студиться. Чертов слюнявчик! Почему он так мне мешает? Неужто я боюсь его насмешки?
Старик, наконец, отплевался и сказал сиплым голосом:
Только на вас и держимся, родные! Если бы не вы, не знаю, что делали! Каждый день вызывать приходится.
А чаще мы слышим другое, подумал Серый. Пока вас дождешь-ся, умереть можно!
Весна, сказала Семочка, звеня шприцами. Время такое.
Двадцать лет мучаюсь, горько пожаловался старик.
До утра, думаю, хватит, сказал Серый, слушая угасающие в легких хрипы. Если что, вызывайте.
Господи! Да разве я лишний раз побеспокою? Знаю ваш хлеб! У меня самого племянница на скорой.
Семочка оживилась, выспрашивала
Еще один! взмолилась Семочка. Есть же время!
Нет! сказал грубо Серый. На подстанцию! Чай пить.
Ехали молча. Снег горизонтальными нитями летел вдоль машины. Проспект стал свеже-белый. Выскочили на Дорогомиловку, повернули под зеленый свет налево. Сделали еще поворот, и серая двухэтажная коробка подстанции высунулась из-за угла.
Ни одной бригады, сказал Гусев.
Но ошибся Гусев. На выбеленной снегом площадке дворика одна машина стояла с распахнутой боковой дверью, и в ней что-то делали. Когда разворачивались, Серый заметил торчащие из кареты ноги, согнутые в коленях, поддернутые брюки и черные модные сапоги на пряжках. Когда подошли поближе, то увидели подозрительную возню. Крохотная фельд-шерица с акушерской бригады боролась с мужским непослушным телом, затягивая его внутрь кареты. Тело было явно живое и тяжелое, оно издавало стоны и даже пыталось помочь, подбирая под себя ноги, желая от-толкнуться от земли, но оскальзывались ноги, взрыхляя свежий снег. Значит, грузим?осведомился Серый, заглядывая в карету. И с ужасом понял, что другого выхода, чем гнать в ближайшую больницу, нет, и чай снова сорвался. Клиент дуплится! Крохотуля, увидев Серого, счастливо ахнула. Пожилой мужчина, грузно кренясь, оседал к ее но-гам, сползал на спину. Мимолетом мелькнула на заднем стульчике женщина в каракулевом черном манто, с сумочкой на сдвинутых коленях.
Серый заорал вслед уходящему Гусеву:
Виталий! Давай носилки!
Чего?издали прокричал Гусев. Без нас, что ли, не справятся? Серый замахал руками, что-то изобразил на своем лице, это был и призыв к Гусеву поторопиться, и знак, что не может он громко ска-зать, в чем дело, и страстное желание, чтобы Гусев замолчал и не услы-шала его женщина в каракулевом манто, выбиравшаяся в это время из кареты.
Одну минуту, доктор, сказала она. Муж заслуженный чело-век. И депутат. Надо позвонить в четвертое управление, и вам скажут, куда ехать. Серый яростно на нее взглянул и, не дожидаясь, пока Гусев разбе-рет, что к чему, побежал к своему рогатому за носилками.
Заслуженный человек был действительно тяжел. Носилки под ним выгнулись, раздался предупредительный их треск, и Серый успел пред-ставить, как человек вываливается на снег. Несли втроем. Две ручки Серый, и по ручке досталось Гусеву и Мише. Таня! крикнул Серый, закатив носилки в карету и отряхива-ясь. Готовь капельник!
И наткнулся на каракулевую женщину.
Я его жена, вы поняли?сказала она. Он очень заслуженный человек! Вот телефон четвертого управления.
Какое управление! рявкнул Серый. Вы что! Ничего не пони-маете? И ринулся в карету, командуя: Насос, Сема, давай насос!
Он наложил манжетку на ратиновый рукав, закачал резиновую гру-шу. Давление было по нулям. Не было давления. Тужась, стали стяги-вать пальто. Заслуженный синел лицом, дышал мелко и сбивчиво, глаз не открывал. Серый поднял веко, зрачок поплыл вверх. Высвободили, на-конец, руку. Вену Семочка нашла сразу. Наладили капельницу, напры-скав полиглюкину на пол. Руки от полиглюкина слипались. Давай в резинку мезатону кубик, сказал Серый, щупая пульс. Виталий, поехали!
Поехали, тебе говорят! Врубай гудок!
Какой гудок! отозвался Гусев. На ремонте сирена. Чинят. В карету скреблись. Серый толкнул дверь ногой. Это была забытая каракулевая женщина. Рядом стоял Миша, дергая усик. Мне с ва-ми? спросил он и усик отпустил.
К шоферу! Быстро! прокричал Серый каракулевой. А от Ми-ши отмахнулся: не до тебя!
В таких случаях не знаешь, появится пульс или нет. И если он по-является, то всегда неожиданно. Тонкая нить запрыгала под пальцами минуты через три. Подвесили банку с полиглюкином к штативу, пыта-лись стянуть второй рукав, чтобы ввести еще одну капельницу, но безуспешно.