Шрифт:
В подъезде, спускаясь почти бегом по лестнице с третьего этажа, Олег запнулся и чуть не скатился вниз. К счастью, вовремя успел ухватиться за перила. Опустив глаза, он увидел причину — на левом кроссовке развязался шнурок. Олег наклонился и завязал его, а поднявшись, обнаружил перед собой Сатану.
Нечистый был нечист как-то уж слишком буквально: худое лицо с впалыми щеками заросло щетиной и было перепачкано чем-то черным и, судя по всему, липким. В уголке рта торчала потухшая беломорина. На куртке, или точнее, на том, что некогда было коричневой замшевой курткой, не хватало двух верхних пуговиц, а воротничок
— Вот и вы. Не слишком торопились. Я провел ритуал еще вчера.
Сатана поморщился, словно его мучила изжога, выплюнул папиросу на лестничную площадку и процедил сквозь зубы:
— Пошел ты. Знаешь, сколько таких, как ты, досаждают мне своими глупыми требованиями? Хоть бы вы все еще просили чего-то действительно стоящего. Так нет же…
— Я не такой, как остальные. Мои требования вполне разумны.
— Ладно, ладно, давай выкладывай, что там тебе было надо? Денег, власти, баб?
— Нет, спасибо. А может, поговорим в более удобном месте? — Олег переминался с ноги на ногу.
— Ботинки, что ли, жмут? Могу ботиночки предложить…
— Это кроссовки. Не надо мне ботинок. Кое-что посущественнее.
— Ну так говори скорее, у меня еще шестеро кретинов сегодня на очереди.
— Пойдемте ко мне в квартиру. Там будет удобнее.
Олег повернулся и повел гостя к себе в квартиру. Он не оглядывался, хотя Сатана шептал у него за спиной что-то, не то проклятия, не то просто ругался. Оглядываться, Олег это знал, нельзя. Первое правило поведения в присутствии нечистой силы — не выказывать своей неуверенности и страха. Олег открыл дверь ключом и пропустил Сатану вперед.
Сатана окинул прихожую беглым взглядом и, не снимая ботинок (которые оставляли отвратительно грязные следы на полу), прошел прямо в комнату. Ковер придется выбросить, с грустью подумал Олег.
Сатана прошелся по комнате, заглядывая в горшки с цветами, рассматривая на стенах картины и брезгливо морща нос, словно запах в комнате был ему неприятен. Олег, однако, знал, что он использовал правильные благовония, и значит (по крайней мере, формально), Сатане придраться не к чему. Под конец Сатана царапнул длинным обломанным ногтем поверхность лакированной полки, оставив на ней царапину, выудил откуда-то новую, хотя и слегка помятую папироску, прикурил от зажженной свечи и спросил:
— Ну, давай, чего тебе там?.. Заранее предупреждаю, вечную жизнь предложить не могу и местами в раю не заведую. Так что давай, там, поскромнее.
Олег набрал полную грудь воздуха, шумно выдохнул и прошел в тот угол комнаты, что служил ему мастерской. Там он взялся за уголок простыни и театральным жестом сдернул ее с мольберта.
— Вот, — провозгласил он. — Вот чего я хочу!
На мольберте стоял портрет, плод восьмимесячных упорных трудов. Олег работал над ним, не покладая рук, по десять, двенадцать, а иногда и по четырнадцать часов в день, без выходных и праздников, забывая иногда даже поесть. Последние мазки были нанесены уже более года назад, и с тех пор Олег не знал покоя. Он не нарисовал больше ни единой картины, да и вообще не брался больше за кисть. Краски пылились на полках и в ящиках стола, но ему было наплевать. Он знал,
Да, это было его самое великое достижение за всю жизнь! Изображенная на портрете была прекрасна, даже нет, не просто прекрасна — она была совершеннейшим творением, идеалом, абсолютным максимумом человеческой красоты! Даже святой расплакался бы, увидев ее (Олег был в этом полностью убежден). Вот и сейчас, взглянув лишь мельком на портрет, известный ему в мельчайших деталях, он почувствовал, как по нервам пробежало нечто, напоминающее электрический ток.
— Оживи ее! — потребовал он у Сатаны. — Я хочу, чтобы эта девушка появилась здесь во плоти, живая!
На Сатану, казалось, портрет не произвел особого впечатления. Он лишь приподнял одну бровь и уставился на мольберт, поджав губы.
— Оживить? Зачем? — спросил он минуту спустя.
Олег сдержал раздражение.
— Я так хочу. Этого, как мне кажется, достаточно.
Сатана засмеялся, но почти тотчас же смех перешел в надрывный кашель заядлого курильщика. Прокашлявшись и сплюнув на пол, он сказал:
— Ты не понял. Я просто хочу знать, что ты с ней, с живой, собираешься делать. Согласись, одно дело — картина. Картину можно продать, или выставить в музее, или… или не продавать. Так? А живая баба — это ж тебе не статуя.
Слово «статуя» Сатана произносил с ударением на «у». Подняв указательный палец вверх, Сатана продолжал назидательным тоном:
— Живые — они и есть живые. Одни хороши в постели, другие — на кухне. С одной хорошо показаться в свет, с другой — выпить пивка на кухне. Одна тебе нарожает дюжину детишек, другая заведет себе дюжину любовников. Соображаешь? Ты уж мне поверь, они тоже разные бывают. Так-то вот, художник. Понял? Вот я и спрашиваю, тебе чего от нее надо? Зачем она тебе?
С этими словами Сатана довольно бесцеремонно потыкал грязным пальцем в холст. Руки Олега непроизвольно сжались в кулаки, но он сумел себя сдержать. Весьма неблагоразумно бросаться на нечистую силу с кулаками.
— Я хочу, чтобы она меня любила, — ответил он. — Любовь — это ведь в ваших силах?
Сатана самодовольно улыбнулся и положил ладонь на плечо Олегу. Олег крепко сжал зубы, но не убрал плечо. Рука у Сатаны была тяжелая и горячая, и от нее пахло куревом и серой.
— Любовь, юноша — это наш профиль. Любовь, страсть, похоть, все что угодно. Сделаем, не волнуйся. Значит, чтобы любила? И все?
Олег кивнул.
— Я хочу просто любви. Мне все равно, будет ли она уметь готовить или нет. Мне все равно, будет она болтушкой или молчуньей. Неважно. Я люблю ее. Я полюбил, когда рисовал ее. Полюбил страстно… И безнадежно. Вот уже больше года я влюблен в собственное творение. Поэтому я и обратился к вам за помощью. Кто еще мог бы мне помочь?..
— Пусть она любит меня, — продолжал Олег. — Преданно, бескорыстно… Самоотверженно…
— Ладно, понял. Хватит наречий. Ну, предположим, оживить твою девицу я могу. И любовь внушить могу. Что же ты хочешь предложить мне взамен?
— Я думал, что вы требуете бессмертную душу в обмен на свои услуги…
— Ты должен предложить. Официально я ничего у тебя требовать не могу. Предлагай мне плату, а я соглашусь или не соглашусь.
— Значит, можно предложить не только душу?
Сатана пожал плечами и посмотрел безразлично на Олега.