Падшие
Шрифт:
Люс не стала отвечать на стук. Она никого не хотела видеть — кто бы ни пришел, ему придется понять намек. Стук повторился. Тяжелое дыхание и хлюпающий, аллергический звук прочищаемого горла.
Пенн.
Девочка не могла сейчас увидеться с Пенн. Либо она покажется сумасшедшей, если попробует объяснить все, что произошло с ней за последние сутки, либо действительно сойдет с ума, пытаясь держаться естественно и ни о чем не рассказывать.
Наконец Люс услышала, как шаги подруги удаляются по коридору. Она испустила вздох облегчения, перешедший в долгое одинокое хныканье.
Ей хотелось обвинить
Краешком сознания Люс все возвращалась и возвращалась к тому, что мальчик говорил о временах, когда они бывали вместе. Может, ей и не удавалось по-настоящему вспомнить события, о которых он упоминал, но, как ни странно, его слова не стали для нее потрясением. Все это казалось отчасти знакомым.
Например, девочка всегда необъяснимо ненавидела финики. От одного их вида ее начинало мутить. В конце концов она принялась утверждать, что у нее аллергия, так что мама перестала украдкой подкладывать их в выпечку. А еще Люс всю жизнь упрашивала родителей взять ее в Бразилию, хотя никогда не могла объяснить, почему ей хочется именно туда. И белые пионы. Дэниел подарил ей букет после пожара в библиотеке. В них ей всегда мерещилось что-то необыкновенное и в то же время знакомое.
Небо за окном сделалось угольно-черным, белело лишь несколько облачных клубов. В комнате было темно, но бледные распустившиеся цветы на подоконнике виднелись даже в сумраке. Они простояли в вазе неделю, но ни единый лепесток не увял.
Люс поднялась и вдохнула их сладкий аромат.
Она не может винить Дэниела. Да, его рассказ прозвучал безумно, но в то же время он прав — это она приходила к нему раз за разом, предполагая, что у них есть что-то общее. Да дело и не в этом. Это она видит тени, это она замешана в гибели ни в чем не повинных людей. Девочка пыталась не думать о Треворе и Тодде, когда Дэниел заговорил о ее собственных смертях — как он столько раз становился их свидетелем. Если такое вообще можно вообразить, Люс хотела бы спросить мальчика, чувствовал ли он себя ответственным за то, что потерял ее. Похожа ли чем-нибудь его жизнь на тайную, уродливую, всепоглощающую вину, с которой она сталкивается каждый день.
Девочка опустилась на стул, каким-то образом перекочевавший на середину комнаты. Ох. Пошарив под собой в поисках твердого предмета, на который только что приземлилась, она обнаружила толстую книгу.
Люс подошла к стене и щелкнула выключателем, сощурившись от мерзкого дневного света. Эту книгу в своих руках она никогда прежде не держала. Обложка была обтянута светло-серой тканью, с обтрепанными уголками и крошащимся бурым клеем под корешком. «Хранители: Миф в средневековой Европе». Сочинение предка Дэниела.
Том оказался тяжелым и попахивал дымом. Люс выдернула записку, засунутую под обложку.
Да, я нашла запасной ключ и незаконно проникла в твою комнату. Прости. Но это СРОЧНО!!! Я нигде не могла
Целую,
Пенн
Люс отложила записку к цветам и с книгой вернулась в кровать. Села на край, свесив ноги. Уже одна тяжесть тома в руках порождала у нее под кожей необычный теплый зуд. Книга казалась ей едва ли не живой.
Девочка открыла ее, ожидая, что придется разбираться в тяжеловесном научном оглавлении или копаться в указателе сзади, прежде чем найдется что-то, хотя бы отдаленно связанное с Дэниелом.
Она не ушла дальше титульного листа.
Прямо под обложкой книги оказалась вклеена тонированная сепией фотография. Это был кадр в стиле старинных визитных карточек, напечатанный на пожелтевшей альбуминовой бумаге. Кто-то нацарапал внизу чернилами: «Хельстон, 1854».
Люс вспыхнула. Она сдернула через голову черный свитер, но ей было жарко даже в майке.
Голос Дэниела гулко прозвучал в ее памяти.
«Вышло так, что я живу вечно, — сказал он. — Ты возвращаешься каждые семнадцать лет. Ты влюбляешься в меня, а я в тебя. И это тебя убивает».
У нее разболелась голова.
«Я люблю тебя, Люсинда. Для меня существуешь только ты».
Она пальцем очертила контур вклеенной в книгу карточки. Отец Люс, страстный знаток фотографии, наверняка восхитился бы, насколько хорошо сохранилось изображение.
Девочку же, напротив, занимали люди на карточке. Поскольку, если бы каждое слово Дэниела не было правдой, это бы не имело никакого смысла.
Молодой человек со светлыми, коротко остриженными волосами и еще более светлыми глазами изящно позировал в элегантном черном костюме. Вздернутый подбородок и резко очерченные скулы придавали еще большую утонченность его облику, но вздрогнула Люс при взгляде на его губы. Именно этот изгиб улыбки в сочетании с выражением глаз она видела в каждом сне на протяжении вот уже нескольких недель. А последнюю пару дней и наяву.
Этот человек был точной копией Дэниела. Дэниела, только что заявившего ей, что он любит ее — и что она перерождалась множество раз. Дэниела, наговорившего ей столько всего, чего она не хотела слышать, что она сбежала. Дэниела, которого она оставила под персиковыми деревьями на кладбище.
Это могло оказаться просто удивительным сходством. Некий дальний родственник, наверное автор книги, передал все свои гены до единого прямиком Дэниелу.
Вот только молодой человек на фотокарточке расположился рядом с девушкой, которая тоже выглядела тревожно знакомой.
Люс поднесла книгу к лицу и всмотрелась в изображение. На девушке было черное шелковое бальное платье с оборками, плотно облегающее тело до талии, а оттуда расходящееся широкими волнами. Черные рукава на шнуровке закрывали руки, оставляя обнаженными лишь белые пальцы. Некрупные зубы проглядывали между губ, приоткрытых в непринужденной улыбке. Ее чистая кожа была на несколько тонов светлее, чем у мужчины. Густые ресницы обрамляли глубоко посаженные глаза. Черный каскад волос тяжелыми волнами ниспадал до талии.