На отмели
Шрифт:
* * *
– Димка, Димка, Димка! – доносился из окна пронзительный Наташкин крик.
Я молчал, не отзывался. Надоела.
Не удовлетворившись рысканьем по пляжу, она решила заглянуть к нам в домик, так что я едва успел юркнуть за приоткрытую дверь.
– Димка! – услышал я рядом с собой ее раздраженный, умоляющий голос. Слава богу, в доме она обыска не устроила, только попыхтела немного и тут же затопала обратно. Я выглянул в окно – она бежала в сторону столовой. По ее сердитым движениям я догадался, что она будет искать меня у молоденьких поварих-стажерок.
Я быстро схватил полотенце, плеер с кассетами и был таков. Свобода плеснулась мне в лицо свежим морским ветром. Минут двадцать я шел по берегу, пока не набрел наконец на старый, заброшенный пляж. Вдали темнели унылые рыбацкие домики, людей не было. Это местечко меня вполне устраивало.
Я надел наушники и лег на полотенце. Слушал свой любимый «Пинк Флойд», смотрел в невероятно синее небо и думал о том, что в нынешнее время, пожалуй, самой большой роскошью является одиночество.
Я сибаритствовал таким образом около часа, пока наконец не заметил, что на пляже уже не один. Метрах в двадцати от меня загорала какая-то девица, такая красивая, что она сначала показалась мне миражем. Она читала какую-то книгу, не обращая ни на что внимания, и, таким образом, мне удалось ее хорошенько разглядеть. Настоящая кошечка – изгибы, формы и все такое. Роскошные каштановые волосы. Мысленно я назвал ее Гала, Галарина – так звали жену Сальвадора Дали, на которую сильно смахивала моя незнакомка. В Москве у меня над кроватью висел календарь с рисунками Дали, и эту Галарину я знал как облупленную.
Словом, я уже всерьез собирался познакомиться с этой девушкой, когда вдали вдруг показалась знакомая фигура – худая как смерть, со стрижеными и крашенными под морковь волосами. Наташка. Она неслась ко мне на всех парах, поднимая тучи песка своими конечностями, и орала:
– Ты где это шляешься, урод!
Конечно, после всех этих воплей Галарина и смотреть на меня не захочет, не то что знакомиться. Я с безнадежным вздохом улегся на спину и закрыл глаза. Руки я сложил на груди.
– Уйди, дура, – сказал я Наташке спокойненько, не открывая глаз. Господи, а Галарина была так близко, совсем рядом…
– Что значит «уйди, дура»?! – опять заорала Наташка. – Твоя мать тебя ищет, с ума сходит!
Как же, ври. Моя мама, всегда придерживавшаяся спартанских принципов воспитания, не могла сходить с ума. Меня-то и не было всего час. Обронила небось случайно: «Где это мой охламон носится?» – а Наташка и рада все с ног на голову перевернуть. Я догадывался, чего это она сейчас так орет: мою Галарину заметила и, конечно, хочет выставить меня перед ней в самом невыгодном свете. Испортила мне все, дрянь такая.
Я встал, подхватил полотенце и спортивным шагом направился к дому. Наташка, растянув губы в злорадной улыбке, торопливо засеменила за мной. Минут десять мы шли молча – меня переполняла ненависть, а Наташка, я знал, торжествовала втихомолку. Как она могла мне нравиться раньше? Впрочем, нет, она никогда особо мне не нравилась. После того единственного поцелуя она решила, что имеет какие-то права на меня.
Нет, правда, один поцелуй еще ничего не значит. Просто тогда был особенный день, такой красивый – светлый, легкий, только
– Я знаю, чего ты так бесишься. Ты в меня влюбилась и ревнуешь ко всем подряд, – сказал я.
– Я? Влюбилась?! – Наташка сделала круглые глаза и ненатурально расхохоталась. – Глупости какие…
– Тем не менее это правда. Ты ревнуешь – я видел, как ты искала меня у поварих, как ты смотрела сейчас на эту девчонку на пляже.
Наташка побледнела, покраснела, потом забежала вперед меня, уперев руки в боки.
– Идиот! Кретин! Только тебе в голову могли прийти такие дурацкие мысли… – зашипела она мне в лицо. – Надо мне было смотреть на ту кикимору!
Кикимору! Это она о моей Галарине! О встрече с которой я мечтал тысячу лет, не давал маме сменить старый календарь с рисунками Дали, все смотрел, смотрел на Галарину, даже не мог надеяться, что когда-нибудь увижу ее въяви… Я толкнул Наташку изо всех сил, отчего она плюхнулась на песок.
– Ты меня ударил. Ты поднял руку на меня… – Из Наташкиных глаз моментально покатились огромные слезы. Но меня это мало тронуло – теперь-то она не посмеет бегать за мной. Не оглядываясь, я быстро зашагал вперед.
В столовой, за обедом, Наташка сидела мрачная, ни с кем не разговаривала. Ее мамаша смотрела на меня кислым взглядом.
Послеполуденный жар был особенно тягостен, невыносим. Но я пренебрег дневным отдыхом, я отправился на поиски Галарины. Мне казалось, что она тоже не желает прятаться от зноя, что она тоже ощущает это беспокойство, приближение чуда.
Но старый пляж оказался пуст, не было вообще ни одной живой души, только желтый песок плавился под солнцем, а море лазурью набегало на него, пыталось остудить.
– Сиеста, – произнес я вслух, представляя сон Галарины, – сиеста…
Я свернулся калачиком под каким-то чахлым кипарисом и задремал.
Я открыл глаза, когда жара уже спала, когда уже наступил ласковый ранний вечер. Я не считаю себя особо чувствительным человеком, да и стыдно быть мужчине чувствительным, но эти ранние и тихие южные вечера всегда вызывали во мне какое-то ностальгическое настроение. Я искупался, надел наушники и лег на песок, уже не такой раскаленный, как днем.
На закате, глядя на море, хорошо слушается только «Пинк Флойд» – со своей тягучей, бесконечной, замирающей музыкой. Я слушал «Пинк Флойд», глядел на море и ждал Галарину. И мне казалось, что день этот продлится вечно и что я вообще бессмертен.
В девятом часу солнце стало садиться за горизонт. Я знал, что вскоре стемнеет, но уходить просто так мне не хотелось. Вдоль берега шел какой-то местный. Местных всегда можно было легко отличить от отдыхающих. Вот и этот брел среди золота и лазури в темном потрепанном костюме, в бесформенных кирзачах.
– Эй, мужик! – крикнул я. Он остановился, посмотрел на меня строго. – Лодку достать можешь?..
Мы сговорились на сумме, примерно соответствующей бутылке портвейна в местном магазинчике. Но доверить мне лодку мужик не захотел, поставил условие – катать меня он станет сам.