ЛАНДЫШИ — '47

Виталий Амутных

ЛАНДЫШИ — '47

Была у Наташи четырехконфорочная газовая плита. Большая. Белая.

Три конфорки что надо горели — будто синие георгины, а вот четвертая

барахлила, видать, отверстия в крышечке, через которые газ проходить

должен, забились. Она, когда зажжешь, тоже на цветок георгины походила,

только ощипанный с одной стороны. Спереди плиту украшали пять краников

— четыре черных, один красный.

Черные за поступление газа к конфоркам

отвечали, красный — огонь регулировал самой ценной часть плиты —

духовки. Ах, замечательная была эта духовка! Все соседи тоже имели

газовые плиты. И баба Женя, и Анфиса Васильевна, но в их духовых шкафах

все, что ни поставь, либо подгорит, либо не пропечется. Потому, хоть и

недолюбливали соседки обладательницу завидной вещи за гордость, однако,

по самым важным случаям (именины, поминки) обращались к Наташе с

просьбой позволить испечь что-нибудь эдакое в ее, Наташиной, духовке. А

сама хозяйка какие пироги пекла! Правда, случалось это больно нечасто: для

кого? Но уж коли бралась Наташа за дело... Скажем, рыбный. Тут, конечно,

важно прежде всего, чтобы тесто удалось. Ну, это как Бог даст - не всегда

рассчитать можно. Так вот, сперва слой теста (на весь противень), потом

слой риса приваренного, лука слой, колечками нарезанного, специй, понятно,

побольше (рыба их любит), а уж тогда и саму рыбу. Опять слой лука, риса,

сверху тесто яйцом смазать — можно лечь отправлять. Ясно — пирог

особенный удается, когда рыба хороша. Пусть не калуга, не кижуч, но хоть

сазан или, допустим, щука. И еще одну хитрость знала Наташа: как

вытащишь пирог из огня, надо его водой обрызгать, в чистые полотенца

запеленать, и пусть хоть часок так постоит. Тогда он мягким, добрый будет.

Был у Наташи вазон с бегонией ундатус. На цветочной выставке

приобрела. Вообще много у нее разных цветов было: и калачики, и выскочки,

и «девичья краса», и другие, но больше всех бегонию она любила, что в

самом нарядном горшочке росла. Не то, чтобы любила, но цветок этот на

Наташу особенное впечатление производил. Она даже побаивалась его

малость: могучий такой, листья огромные, пестрые, все рыжеватыми

волосками покрыты, точно щеки у мужика. Черешки мясистые, сочные —

просто ноги. Бегония эта, особенно вечером, больше на животное какое

походила, чем на растение. За землей для своего чуда Наташа специально в

лес ездила. Дерна в горшок добавила, песка (как подсказали), холила, лелеяла. Но однажды бегония заболела сильно и совсем уж собралась

погибать, да Наташа ее отстояла, марганцовкой поливала,

от прямого солнца

прикрыла... Тут и книжки помогли, и советы. Теперь вон какая вымахала,

надо бы в больший вазон пересадить.

Был у Наташи небольшой патефон в чемоданчике, трофейный, и много

(тридцать или даже больше) пластинок. Патефон был старый, пластинки

старые, так что, когда она музыку заводила, иголка скрипела, пластинки

стонали, но мелодия через этот шум безобразный все равно прорывалась, и

не так уж сложно было понять, что играет. Да Наташа все пластинки свои

наизусть знала. Ей главное, чтобы машинка только напомнила, что за песня,

а дальше она сама споет. Это ей нравилось. Для примера вон та, с синим

кружочком. На кружочке написано 'ЭЛЬ МАРЬЯЧИ». Только еще первые

звуки родятся, а Наташа уже подпевает:

— Ля - ляляля-ля - ляля...

Она бы и со словами могла, но эта песня на чужом смешном языке.

Проще, разумеется, когда на родном.

Не хочу я быть трещоткой и пугливой, как коза,

Просто я твоей красотке выцарапаю глаза!...

Еще была у Наташи маленькая надежда. И хоть никто ее воочию не

видел — от участливого любопытства Наташа учтивостью заслонялась — все

о том догадывались. А надежда пряталась в малюсенькой зеленой коробочке,

коробочка та лежала в блестящем круглом кошельке, кошелек — в

деревянной шкатулке, на которой целовались два влюбленных бисерных

оленя, шкатулку же Наташа хранила под стопкой пахнущих чабрецом

простыней и пододеяльников в правом углу на верхней полке платяного

шкафа.

Однажды сидела Наташа, как всегда, одна в своей комнатенке с

выцветшим накатом (рыбки, водоросли, ракушки) , сидела за столом с

кружевной самодельной скатеркой и пасьянс раскладывала, который сама

придумала. За окном с калачиками, «девичьей красой», выскочками и

бегонией ундатус вечер кислую мину скорчил. Там все синее да лиловое. То

ли деревья синие, а небо лиловое, то ли наоборот. На столе перед Наташей

желтая свечка горит — пощелкивает (нет, электричество в ее доме исправно

было, но при свечке-то совсем другие мысли и все такое), кофе недопитый в

золоченой бабкиной чашке, булочка надкушенная и карты, карты... Короли

так смешно брови насупили, дамы губки бантиком сделали, а залеты — те и

есть валеты — с дурацкими улыбочками кокетничают, точно девки. Скачут

пики да крести, что твои галки, только все больше червей становится, уж по

всему столу разбежались. Тут как щелкнет дверной замок! Щелкнул-то он,