Шрифт:
Она была одета в коричневое платье, и ее карие глаза, излучавшие тепло, были влажны. Когда, сжимая в руке гет — письмо о разводе, она вышла из здания суда, ее поджидали двое — светловолосый Свирш и доктор Танцер, молодые люди, попавшие в ее окружение уже в первый год ее замужества. В глазах их читалась радость. Этот прекрасный миг — ведь Тони Гартман распрощалась с мужем — им и во сне не снился. Радостные, оба они устремились к ней, чтобы пожать ей руку. Затем Свирш, завладев зонтиком Тони и повесив его ей на пояс, взял разом обе ее руки и потряс их с подчеркнутой симпатией. А после него взял ее руки Танцер — в свои большие и холодные ладони. При этом он глядел на нее ледяным подстерегающим взглядом сластолюбца, опасающегося, как бы предмет вожделения не ускользнул от него. Тони высвободила свои усталые
Свирш взял ее под руку, намереваясь пойти с нею. Танцер пристроился справа от нее, размышляя про себя: «Обскакал меня альбинос, но это ровно ничего не значит — сегодня он, а завтра я». И уже испытывал нечто подобное двойному интеллектуальному наслаждению: завтра он будет расхаживать с Тони, которая вчера принадлежала Гартману, а сегодня — Свиршу.
Когда они собрались уходить, из здания суда появился Гартман. Лицо его было затуманено, лоб наморщен. Несколько мгновений стоял он и осматривался, как человек, вступаюший во тьму и выбирающий путь, по которому пойдет. Увидел Тони и с нею Свирша и Танцера, посмотрел на нее усталым тяжелым взглядом и сказал:
— С ними ты идешь?
Тони отвела вуаль на лоб и сказала:
— Ты не хочешь?
Голос ее потряс его сердце. Он сблизил большие пальцы правой и левой рук, так что они обхватили друг друга, и сказал:
— Не иди с ними.
Тони скомкала платок, который держала в руке, и подняла на него глаза, полные печали; она стояла, лишенная сил, и смотрела на него. Всем своим видом она как бы говорила: «Взгляни на меня, разве могу я пойти одна?»
Он подошел к Тони. Свирш отстранил от нее свою руку и отступил. Танцер, который был выше Гартмана, напрягся словно атлет и стоял, распрямившись во весь рост. Но спустя мгновение ссутулился и обмяк. Сказал самому себе: «Ведь не из моих рук он уводит ее», приподнял шляпу и так же, как его приятель Свирш, пошел прочь, напевая куплет, только что им сочиненный.
Они оборачивались на ходу и смотрели назад, на того, кто был прежде мужем Тони. Свирш сердито ворчал, бормоча про себя: «Ничего подобного не видывал вовек…» Танцер прервал свой куплет, протер массивные очки и сказал:
— Клянусь туфлей папы римского, это похоже на Мухаммеда, двигающего своей бородой!
Свирш пожал плечами и скривил рот, имея в виду раздражение Гартмана, а не шутовство Танцера.
Когда Гартман остался с Тони, он чуть было не взял ее под руку, но спохватился, чтобы не дать ей почувствовать свое смятение. Несколько мгновений стояли они, не произнося ни слова. Развод неожиданно обрел чрезмерную конкретность, казалось, они по-прежнему стоят перед судом и в их ушах раздается блеяние этого старца. Стараясь сдержать слезы, Тони сжала в руке платок и зажмурила глаза. Гартман снял шляпу, чтобы освежить голову. «Что мы стоим тут?» — спросил он самого себя. В его ушах снова зазвучал голос, на этот раз не судьи, а писца, который читал решение о разводе и которому померещилась ошибка в тексте. «Что так всполошился этот несчастный? Из-за того, что я и Тони… вся эта история — странная, не иначе». И поскольку не знал он, что именно здесь странно, пришел в замешательство. Было очевидно, что нужно что-то предпринять. Он смял шляпу и стал помахивать ею, расправил ее, измял снова, снова надел и, проведя рукой от виска к подбородку, ощутил щетину. «Из-за этой волокиты с разводом забыл побриться, и вот Тони видит меня во всем моем уродстве», — подумал Гартман. «Ойсгэрэхнт хайнт — именно сегодня», — пробормотал он возмущенно. Утешил себя тем, что день этот прошел и уже не имеет значения, что отросла борода. И все-таки остался собой недоволен, сознавая, что пытается замаскировать свою безалаберность тщетными отговорками.
— Пойдем, — сказал он Тони. — Пойдем, — повторил он, так как не был уверен, что сказал, а если сказал — услышала ли она.
Солнце перешло в другое место. Глухой ветер завладел улицей, и окаменевшая печаль стенала из ее камней. Окна выглядывали из стен домов, чуждые самим себе и чуждые домам.
Гартман поднял глаза на распахнувшееся окно и попытался вспомнить, что он хотел сказать. Увидел женщину, выглянувшую оттуда. Подумал: «Нет, не это я имел в виду», — и начал говорить — не о том, о чем размышлял, а о другом. И через каждые два-три слова взмахивал рукой, в отчаянии от тех слов, что приходили ему на ум, а он выкладывал их перед Тони. Тони смотрела на его рот, следила за движениями его руки и пыталась сосредоточиться на том,
Гартман помнил о дочерях, весь этот день они стояли перед его глазами, но он не упомянул о них Тони ни словом, ни намеком, хотя снова и снова вбирал он их в свое сердце, то обеих, то каждую отдельно. Старшей, Беате, было девять, и она уже понимала, что отец и мать сердятся друг на друга. В отличие от нее младшая — Рената, которой было семь, еще ничего не замечала. Когда в доме исчез покой, приехала сестра матери Тони и взяла их с собою в деревню, и они не знают, что отец и мать… Гартман так и не завершил свою мысль — перед ним возникли глаза Беаты в то мгновение, когда она впервые осознала, что отец и мать не ладят друг с другом. Любопытство ребенка сочеталось с безотчетным изумлением перед взрослыми, которые ссорятся. Гартман потупился перед глазами дочери, потемневшими от удивления и скорби, немота сковала ее уста, потом ресницы ее опустились, и она вышла.
И снова Гартман почувствовал, что должен что-то сделать. Но поскольку не знал, что именно, снял шляпу и вытер лоб, протер кожаную ленту внутри шляпы и снова надел ее на голову. Тони приуныла, словно в ней была причина всех его затруднений. Остановилась и взяла в руки зонтик, который недавно Свирш повесил ей на пояс, и стала водить им по земле. Гартман снова заговорил. Ни одно слово из произнесенных им не касалось событий дня, но эти события звучали в его голосе. Тони что-то отвечала ему. Вникни она в смысл своих слов, убедилась бы, что говорит невпопад. Но Гартман воспринимал ее слова так, как будто они касались самой сути того, о чем он ведет речь.
Появилась маленькая девочка. Протянула ему пучок полевой гвоздики. Гартман догадался, чего она хочет, достал кошелек и бросил ей серебряную монету, девочка положила монету в рот, но не уходила. Гартман взглянул на Тони, как бы спрашивая, чего еще хочет девочка. Тони протянула руку и взяла цветы, вдохнула их запах и сказала: «Спасибо, детка моя хорошая!» Девочка переплела ножки, покачалась на месте направо-налево и пошла себе. Тони проводила ее взглядом, полным любви, на ее губах блуждала грустная улыбка.
— Ну и ну, — сказал Гартман со смехом, — малышка эта — честная торговка: получила деньги — должна отдать товар! Во всяком случае, эта сделка завершилась для меня благополучно.
Подумала Тони: «Ведь он говорит — эта сделка. Значит, какая-то другая сделка не кончилась для него добром».
Тони подняла на него глаза. Хотя и знала она, что Гартман не привык обсуждать с ней свои дела, но в тот час его сердце раскрылось, и он начал говорить о делах, в которых погряз против воли и никак не может покончить с ними. А они влекут за собой распри и дрязги, ссоры с компаньонами и посредниками, которые покупают товар за его деньги, а когда видят, что неизбежны убытки, списывают их на его счет.
Гартман начал с середины как человек, осаждаемый мыслями, и из его уст изливалось то, чем было переполнено его сердце. Тот, кто не искушен в коммерции, не сумел бы здесь ничего понять, тем более Тони, столь чуждая этой стороне жизни. Но Гартман, ничего не замечая, все продолжал рассказывать. И по мере того как он продвигался в своем повествовании, оно становилось все более сложным и запутанным, пока ему все не опротивело и в голосе его зазвучал гнев. Его посредники, на которых он полагался как на самого себя, злоупотребив его доверием, ввергли его в убытки, бесплодную трату времени, ссоры и унижение. Он до сих пор не знает, не ведает, как разделаться со всем этим. Заметив, что Тони слушает его, он вернулся к самому началу и растолковал ей все мелочи: то, чего не разъяснил, и то, чего не касался раньше. Тони начала схватывать общий смысл его слов, а то, что не воспринимала умом, постигала чувством, подняла на него глаза с сердцем, стесненным и озабоченным, потрясенная тем, что перед лицом всех своих горестей он стоит одиноко, без чьей-либо помощи и поддержки. Гартман ощутил ее взгляд и снова повторил для нее свой рассказ — на этот раз сжато. И внезапно все дела свои увидел по-другому, не так, как видел прежде. И поскольку он не собирался доказывать свою правоту, все для него прояснилось, и он осознал, что дела его вовсе не так уж плохи.