Дублинцы
Шрифт:
– Вы что-то сказали, Том? – спросил мистер Мак-Кой.
– Догмат о непогрешимости папы, – сказал мистер Кэннингем, – это была величайшая страница во всей истории церкви.
– А как это произошло, Мартин? – спросил мистер Пауэр.
Мистер Кэннингем поднял два толстых пальца.
– В священной коллегии кардиналов, архиепископов и епископов только двое были против, тогда как все остальные были за. Весь конклав высказался единогласно за непогрешимость, кроме них. Нет! Они не желали этого допустить!
– Ха! – сказал мистер Мак-Кой.
– И были это – один немецкий кардинал, по имени Доллинг… или Доулинг… или… [95]
–
– Словом, один из них был тот знаменитый немецкий кардинал, как бы его там ни звали; а другой был Джон Мак-Хейл [96] .
– Как? – воскликнул мистер Кернан. – Неужели Иоанн Туамский?
– Вы уверены в этом? – спросил мистер Фогарти с сомнением. – Я всегда думал, что это был какой-то итальянец или американец.
95
Иоганн Доллингер (1799–1890) не был кардиналом и участником Ватиканского собора 1870 г. Священник, политический деятель, историк-богослов, он активно выступал против доктрины о непогрешимости папы. Это привело к тому, что в 1871 г. он был лишен сана.
96
Джон Мак-Хейл (1791–1881), Иоанн Туамский, ирландский архиепископ из Туама, участник борьбы ирландцев за независимость. Был противником доктрины о непогрешимости папы, но когда она тем не менее была утверждена как догмат Ватиканским собором, подчинился решению и официально проповедовал непогрешимость папы.
– Иоанн Туамский, – повторил мистер Каннингем, – вот кто это был.
Он выпил; остальные последовали его примеру. Потом он продолжал:
– И вот они все собрались там, кардиналы, и епископы, и архиепископы со всех концов земли, а эти двое дрались так, что клочья летели, пока сам папа не поднялся и не провозгласил непогрешимость догматом церкви ex cathedra. И в эту самую минуту Мак-Хейл, который так долго оспаривал это, поднялся и вскричал громовым голосом: «Credo!»
– «Верую!» – сказал мистер Фогарти.
– «Credo!» – сказал мистер Каннингем. – Это показывает, как глубока была его вера. Он подчинился в ту минуту, когда заговорил папа.
– А как же Доулинг?
– Немецкий кардинал отказался подчиниться. Он оставил церковь.
Слова мистера Каннингема вызвали в воображении слушающих величественный образ церкви. Их потряс его низкий, хриплый голос и произнесенные им слова веры и послушания. Вытирая руки о фартук, в комнату вошла миссис Кернан и оказалась среди торжественного молчания. Боясь нарушить его, она облокотилась на спинку кровати.
– Я как-то раз видел Джона Мак-Хейла, – сказал мистер Кернан, – и не забуду этого до самой смерти.
Он обратился за подтверждением к жене:
– Я ведь рассказывал тебе?
Миссис Кернан кивнула.
– Это было на открытии памятника сэру Джону Грею. Эдмунд Двайер Грей [97] произносил речь, нес какую-то околесицу, а этот старик сидел тут же, знаете, такой суровый, так и сверлил его глазами из-под косматых бровей.
Мистер Кернан нахмурился и, опустив голову, как разъяренный бык, так и впился глазами в жену.
97
Джон Грей (1816–1875), ирландский патриот, издатель, государственный деятель, немало сделавший для благоустройства Дублина; его сын Эдмунд Двайер Грей (1845–1888), политический деятель, как и отец, умеренный
– Господи! – воскликнул он, придав своему лицу обычное выражение. – В жизни не видел, чтобы у человека был такой взгляд. Он точно говорил: «Я тебя насквозь вижу, сопляк». Ну прямо ястреб.
– Никто из Греев гроша ломаного не стоил, – сказал мистер Пауэр.
Снова наступило молчание. Мистер Пауэр повернулся к миссис Кернан и сказал с внезапной веселостью:
– Ну, миссис Кернан, мы тут собираемся сделать из вашего супруга такого благочестивого и богобоязненного католика, что просто загляденье.
Он обвел рукой всех присутствующих.
– Мы решили все вместе исповедаться в своих грехах, и видит бог, нам бы давно не мешало это сделать.
– Я не возражаю, – сказал мистер Кернан, улыбаясь несколько нервно.
Миссис Кернан решила, что разумней будет скрыть свое удовольствие. Поэтому она сказала:
– Кого мне жаль, так это священника, которому придется тебя исповедовать.
Выражение лица мистера Кернана изменилось.
– Если ему это не понравится, – сказал он резко, – пусть он идет… еще куда-нибудь. Я только расскажу ему свою скорбную повесть. Не такой уж я негодяй.
Мистер Кэннингем поспешно вмешался в разговор.
– Мы все отрекаемся от дьявола, – сказал он, – но не забываем его козней и соблазнов.
– Отыди от меня, сатана! [98] – сказал мистер Фогарти, смеясь и поглядывая на всех присутствующих.
Мистер Пауэр ничего не сказал. Он чувствовал, что все идет, как он задумал. И на его лице было написано удовлетворение.
– Всего-то и дел, – сказал мистер Кэннингем, – постоять некоторое время с зажженными свечами и возобновить обеты, данные при крещении.
98
Несколько искаженные евангельские слова (Еванг. от Матфея, 4, 10). Правильно: «Отойди от меня, Сатана» – последние слова Иисуса после искушения в пустыне.
– Да, главное, Том, – сказал мистер Мак-Кой, – не забудьте про свечу.
– Что? – сказал мистер Кернан. – Мне стоять со свечой?
– Непременно, – сказал мистер Кэннингем.
– Нет уж, знаете, – сказал мистер Кернан возмущенно. – всему есть предел. Я исполню все что полагается, по всем правилам. Буду говеть, и исповедоваться, и… и все, что там полагается. Но – никаких свечей! Нет, черт возьми, все что угодно, только не свечи!
Он покачал головой с напускной серьезностью.
– Нет, вы только послушайте! – сказала его жена.
– Все что угодно, только не свечи, – сказал мистер Кернан, чувствуя, что произвел на аудиторию должное впечатление, и продолжая мотать головой из стороны в сторону. – Все что угодно, только не этот балаган!
Друзья от души рассмеялись.
– Вот полюбуйтесь, нечего сказать – примерный католик! – сказала его жена.
– Никаких свечей! – упрямо повторил мистер Кернан. – Только не это!
Иезуитская церковь на Гардинер-Стрит была почти полна, и тем не менее каждую минуту боковая дверь открывалась, кто-нибудь входил и шел на цыпочках в сопровождении послушника по приделу, пока и для него не находилось место. Все молящиеся были хорошо одеты и вели себя чинно. Свет паникадил падал на черные сюртуки и белые воротнички, среди которых пятнами мелькали твидовые костюмы, на колонны из пятнистого зеленого мрамора и траурные покрывала. Вошедшие садились на скамьи, предварительно поддернув брюки и положив в безопасное место шляпы. Усаживались поудобней, благоговейно взглянув на далекий красный огонек лампады, висевший перед главным алтарем.