Дочь морского бога

Я стою по колено в скукожившейся, побитой первыми заморозками траве. Наверное, по ночам теперь бывает холодно — я этого не знаю. Никогда прежде не имел обыкновения проводить осенние ночи на открытом воздухе. А теперь все иначе. И, однако же, траве достается больше, чем мне, и она жухнет прямо на глазах, мертво шуршит о мои ноги под резкими порывами ветра. А если пойдет дождь, она стелется по равнодушной земле, липнет к моим брючинам. В последнее время дожди идут почти не переставая. Осень…

Желтая трава дождем прибита; Но ей до того нет дела. Она спит и видит сны О том, как очень давно Была ростком зеленым.

Насчет травы я придумал. Она — вне пределов моего обзора. Я не могу видеть,

что там творится возле моих ног. Могу лишь предполагать, что происходит с травой по ночам, без дождя и после дождя. Так сказать, руководствуясь всем прежним жизненным опытом. И если ко мне вдруг подбежит приблудный кудлатый пес без роду и племени, запыхтит, зафукает где-то внизу — то, как это ни обидно, я отчетливо представляю, что именно сулит мне это его заинтересованное фуканье. Хотя и не вижу, чем он там занимается у моих ног. Я вижу только стволы четырех деревьев, асфальтовую тропку, что простерта куда-то мимо меня, и краешек деревянной беседки. Все это — будто раз и навсегда застывший кадрик в видоискателе кинокамеры. И кадрик этот живет своей жизнью. Стволы неторопливо, обстоятельно готовятся к зимовке — избавляются от листьев, которые скользят в струях воздуха откуда-то сверху, из-за внешних границ кадрика. Беседка с каждым часом темнеет, набухает сыростью, и в ней уже никто не сидит, даже девчонки-старшеклассницы не забегают покурить тайком от взрослого глаза. Самое интересное, конечно же, дорожка. Она соединяет этот мой кадрик с большой жизнью, что продолжается вне меня, помимо меня, как это и ни грустно. Иногда по ней проходит влюбленная парочка, полагая, что, кроме них, в этом парке, да и во веем мире, нет ни единой души. Иногда важно шествует обильная телом мамаша, катя перед собой коляску с любопытствующим по сторонам младенцем — логическое развитие предыдущего эпизода. Пацаненок видит меня и, если уже наделен даром речи, немедля возвещает о своем открытии: «Дядя!» Мамаша непонимающе косится в мою сторону: «Где ты увидел дядю, солнышко? Это не дядя, это большая ляля…» Или вариант: «Вот будешь плохо кушать и капризничать, отдам тебя этому злому дяде». Естественная реакция ребенка: «Дядя — кака!» Ну и, разумеется, третья серия кино под названием «жизнь»: исковерканная годами старческая фигура, бредущая по дорожке, словно Летучий Голландец — в неизвестном направлении, волоча ноги, тарахтя по асфальту клюкой, ни на чем не останавливая пустой, вымороженный временем взгляд. Последней серии я еще ни разу не видел. Кому придет в голову направлять похоронную процессию через дальний уголок запущенного парка?.. Очень мне интересно знать: я тоже умру?

Я ушел с прежней работы, с треском припечатав двери и даже не оглянувшись. Просто не мог больше там существовать: метаболизм не позволял. Начальство с каждым часом неуклонно прогрессировало к полному маразму, который сочетался с патологической злобой на меня, на сам факт моего бытия. С чего все началось — и не упомню. Самое смешное — ему, начальству, не к чему было придраться. Оно, начальство, только недавно воссело на овакантившееся в одночасье кресло и в силу объективного закона новой метлы помело, но не в ту сторону, куда было бы уместно. А я не люблю, когда пыльная ость поганой метлы задевает мою бессмертную душу. Я продолжал работать, как конь, я совершал чудеса производственного героизма и предприимчивости — ничего не помогало. Мне не могли простить резких высказываний на бесконечных оперативках и в кулуарах. Странная вещь: чем глупее начальство, тем длиннее и чаще оперативки… И я понял, что пора уходить. Пока не уволили, пока в трудовой книжке свежи еще надписи о поощрениях. Мои девчонки едва не рыдали — или это мне только мерещилось? Замдиректора, каменно глядя в столешницу между могучих волосатых рук, сулил златые горы и реки, полные вина, персональные надбавки и прочую фантастику. Но я ушел.

И спустя предусмотренные КЗоТом три недели возник в маленькой малоизвестной конторке, где не было никаких надбавок, никаких гор из драгоценных металлов — но и никаких притеснений. Меня там полюбили: все же я умел и хотел работать. К тому же сыграла свою роль прежняя неиспорченная репутация.

Даю свой портрет. Высокая, поджарая, не утратившая спортивности фигура. Как правило, в джинсах, черном свитере и кроссовках. Я консервативен и потому не следую веяниям моды. Всяческие «бананы» мне чужды. И потом — я питаю слабость к джинсам. Не доносил их в свое время, не было средств на покупку. А когда появились означенные средства, джинсы выпали из моды. Но я все равно их ношу. Далее: короткая стрижка, аккуратный профиль и приятный анфас. Спокойный, доброжелательный взгляд. Никакой дешевой растительности на лице, всегда гладко выбрит, а в уголках старательно очерченных природой-прародительницей губ слегка припрятана улыбка. Какая она на самом деле, добрая ли, ироничная ли, зависит от обстоятельств и собеседника. Прежнее начальство ее не выносило, как и меня самого: «Что вы там ухмыляетесь, Т.? Вы на оперативке или кто?!» Новое относится к ней нормально: «Веселый ты мужик, Т. Жизнь тебя, что ли, балует?» Нет, не балует. Но и не обижает зазря. Коллеги — если у них порядок с головой — меня ценят. Женщины, как водится, любят. Я их тоже.

Комнат в нашей конторке было шесть. И три неполных десятка живых душ в штате. Все на виду. Народ, как и я, большей частью пришлый, солидный. А я имел одну привычку, с которой не хотел расстаться. Бейте меня, режьте, но нужен мне был в родном коллективе человек, чтобы я ему симпатизировал — чуть больше, нежели полагается для дружбы в ее классическом понимании.

Нужна была мне под боком женщина приятной наружности. Чтобы глаз мой на ней отдыхал, чтобы мог я как бы между прочим отпускать ей непошлые комплименты, иногда походя приобнять за плечики. Чтобы, елы-палы, формы не потерять! Как там она ко мне относится — дело десятое… И не подумал я, нанимаясь в эту контору, что надо бы сначала исследовать половозрастную структуру коллектива. А когда подумал, было уже поздно. Три совсем, то есть запредельно, зеленые девочки из профтехучилища, на одну из которых кощунством было бы смотреть как на объект эротических притязаний, на другую смотреть под таким углом просто не хотелось, а к третьей приходил крупный панковатый мальчик головы так на полторы выше меня. Две троедетные матери, любимым занятием которых было висеть на телефоне и вызнавать, как поспала младшенькая, как покушал средненький да что схватил по поведению старшенький, либо в самый пик работы уходить на больничный. Две сложившиеся старые девы, лишь одна из которых не оставляла еще надежд и носила все чуть короче и теснее, чем приличествовало ее возрасту и комплекции. Я стойко выдержал ее первую атаку, с благодарностью отверг приглашение в гости и обрел в ее глазах репутацию твердого орешка, о который есть смысл поточить зубки лишь после опробования всех альтернатив. В общем, было мне грустно, и я искал утешения в работе. И находил. Для поддержания же формы регулярно названивал девочкам с прежней работы, потому что оставался там у меня крохотный якорек по имени Людочка… Но якорька не устраивала отведенная ему роль, и где-то там, в тумане, вырисовывались контуры некоего океанского судна, не то ледокола, не линкора, с которым этот якорек хотел бы соединить себя цепями. Мне это не нравилось, но ничего противопоставить этой контратаке, кроме телефонных комплиментов, я был не в состоянии.

Жизнь, как я уже говорил, меня не баловала. В один прекрасный день, по телефону же, Людочка пригласила меня на свою свадьбу. Я нахмурился, но телефон моей хмури не передал, а голос мой был по-прежнему ровен и приветлив. Я отказался, сославшись на исключительную занятость. Я и в самом деле сегодня не мог. Неизвестный мне белокрылый лайнер давал отвальные гудки, выбирая мой якорь.

Я положил трубку и пошел прочь из комнаты — в коридор, на волю, перевести дыхание, собраться с мыслями и что-то придумать насчет бесконечных вечеров в пустой комнате, в одиночке со всеми удобствами, что маячили передо мной в самом что ни на есть обозримом будущем. «Едрена вошь, — думал я, бредя по длинному и пустому, как оружейный ствол, коридору. — Я же скоро жиреть начну от бездействия…» Ничто так не держит мужика в форме, как придирчивый женский взгляд. Ничто так не вышибает его из формы в кювет, как пинок изящной женской туфельки.

Но, как я уже заметил, жизнь и не собиралась обижать меня.

Она стояла в закуточке на лестничной площадке, где мы устраивали себе неспешные перекуры, обменивались соображениями по поводу внешней политики и анекдотами. Смотрела в окно и курила. Солнце, бившее в стекло, простреливало ее тонкое синее платье насквозь своими безжалостными и бесстыдными лучами, но ей нечего было страшиться, и я сперва рассмотрел и оценил ее фигурку, а уж потом перевел взгляд на ее прическу — беспорядочное переплетение жестких черных с фиолетовым отливом прядей. На вид ей было за двадцать, скажем, пять, но наверняка до тридцати. Возраст меня удовлетворял.

Я тактично кашлянул и сказал:

— Курить — здоровью вредить, — и достал из кармана пачку болгарских.

Она неторопливо обернулась. Я, конечно, рисковал, ориентируясь лишь на достоинства ее фигуры и прически, но еще не разглядев лица. Тут возможны самые жесткие проколы, потому что однозначное соответствие встречается далеко не всегда. Но в данном случае риск себя оправдал. У нее оказалось красивое бледное лицо, крупный улыбчивый рот и прямой, без нелюбимых мне веснушек, нос. Глаза прятались за непроницаемыми темными очками.

— Хорошо, бросаем вместе, — сказала она спокойно и затянулась.

— Что-то я вас на этом благословенном пятачке прежде не замечал.

— Я только что из отпуска.

— Придется вывесить график перекуров. — Я набирал разгон. — У нас тут разговоры большей частью на возвышенные темы, не для женских ушей.

— Я это учитываю.

— Жаль, что мы не сможем впредь покурить вместе. Либо мне отрекаться от мужского коллектива, а коллектив — это сила. Либо курить вдвое чаще, пренебрегая личным благополучием и производительностью труда.

— Пустяки. Моя дневная доза — две сигареты в смену.

— Ну, это не смертельно. Когда у вас по расписанию следующий сеанс забивания лошадей?

— Уже состоялся. В девять утра. А что вы торопитесь, я же только приступила.

Я не торопился. Мы прикончили по лошади и принялись за следующую пару. Наш разговор вертелся вокруг вреда курения, никак не выходя за этот порочный круг, хотя экскурсы в смежные области порой получались весьма пространными. Во время одного такого экскурса я выведал, что нежданную палочку-выручалочку зовут Ева, и представился сам. Изощренным способом, с чисто мужским коварством, я вынудил ее сознаться, что она не замужем и не собирается. Почему? Значит, есть на то причины. Меня это устраивало, я и сам не торопился в жертвы Купидона. Или Гименея. Или обоих сразу. Отпуск Ева проводила в Крыму, где все окрестные отдыхающие мужеска пола выстраивались в очередь, чтобы поделиться c ней соображениями на тему «Яд ли никотин». Отчасти поэтому ей не удалось толком загореть, но загар и вообще к ней не льнет… Ева работала в отделе вторичной информации, то есть через комнату от меня. Все складывалось донельзя удачно.