Шрифт:
Приведенные ниже записи взяты из школьной тетради, обнаруженной две недели назад в кондитерской в Бруклине. Рядом с тетрадью стояла недопитая чашка кофе. Владелец кондитерской заявил, что к моменту обнаружения им тетради в заведение никто не заходил по меньшей мере три часа.
Мне не следует этого писать. Вдруг Мэри увидит? Что тогда? Конец, вот что, пять лет жизни псу под хвост.
Однако я обязан зафиксировать происходящее.
Вернемся на несколько месяцев назад.
С чего все это началось? С ссоры, разумеется. Должно быть, их были тысячи с тех пор, как мы поженились. И всегда по одному и тому же поводу, вот в чем ужас.
Деньги.
— Речь идет не о вере в твои писательские таланты. — говорила Мэри. — Речь идет о счетах и о том, оплатим мы их или нет.
— Счетах за что? — говорил я. — За жизненно необходимые вещи? Нет. За вещи, которые нам даже не нужны.
— Ах, не нужны! — И дальше в том же духе.
Господи, жизнь без денег совершенно невозможна. Никто не сможет так жить, деньги — это все, когда у тебя есть хоть что-нибудь. И как я могу спокойно писать, вечно переживая о деньгах, деньгах, деньгах? Телевизор, холодильник, посудомоечная машина — и за все это до сих пор не выплачен кредит. А еще кровать, которую она присмотрела…
Но, несмотря на все это, я — я сам — с упорством идиота продолжал усугублять ситуацию.
Зачем мне понадобилось убегать из дома тогда, в тот первый раз? Мы поссорились, это точно, но мы ссорились и раньше. Тщеславие, вот в чем дело. После семи лет — семи! — писательской деятельности я заработал своими произведениями триста шестнадцать долларов. И я по-прежнему подрабатывал по вечерам на паршивой работе, занимаясь за полставки машинописью. И Мэри приходилось работать там же вместе со мной. Видит бог, у нее было полное право жаловаться. Полное право настаивать, чтобы я согласился на целый рабочий день в журнале, место, которое неоднократно предлагал мне Джим.
Все зависело от меня одного. Немного везения, верный шаг, и все разрешилось бы. Больше никакой вечерней работы. Мэри могла бы сидеть дома в свое удовольствие, как и следовало. Один верный шаг, и все.
Но я сделал неверный. Господи, у меня голова идет кругом.
Я ходил развлекаться вместе с Майком. Мы, два кретина с остекленевшими глазами, познакомились как-то с Джин и Салли. И встречались с ними несколько месяцев, отмахиваясь от того очевидного факта, что ведем себя как полные идиоты. Отдавались новым ощущениям. Играли в дурацкую игру в поисках совершенства.
И вот вчера вечером мы, двое женатых мужчин, отправились с ними в их клубный дом и…
Смогу ли я признаться? Я боюсь или слишком слаб? Дурак!
Прелюбодей.
Как же можно смешивать подобные понятия? Я люблю Мэри. Очень люблю. Однако же я все равно сделал это.
И чтобы уж совершенно все усложнить: мне это понравилось. Джин прелестная, понимающая, пылкая, просто воплощение утерянных идеалов. Это было чудесно. Не могу сказать, что не было.
Но как же
Она простила меня, слава богу. Я больше никогда не стану видеться с Джин. Все у нас теперь будет хорошо.
Этим утром я пришел и сел на кровать, Мэри проснулась. Она посмотрела на меня, потом на часы. Она плакала.
— Где ты был? — спросила она голоском маленькой девочки, который появляется у нее, когда она напугана.
— С Майком, — сказал я. — Мы всю ночь пили и трепались.
Она еще секунду смотрела на меня. Потом медленно взяла мою руку и прижала к своей щеке.
— Прости меня, — сказала она, и слезы навернулись ей на глаза.
Мне пришлось прижаться к ней головой, чтобы она не видела моего лица.
— О, Мэри, — произнес я. — И ты меня прости.
Я так и не рассказал ей. Она значит для меня слишком много. Я не в силах ее потерять.
Днем мы пошли в «Мебельный магазин Манделя» и выбрали новую кровать.
— Мы не можем ее себе позволить, милый, — сказала Мэри.
— Ничего страшного, — сказал я. — Ты же знаешь, что старая никуда не годится. Я хочу, чтобы моя девочка спала как королева.
Она радостно поцеловала меня в щеку. Попрыгала на кровати, как развеселившийся ребенок.
— Ой, смотри, какая мягкая! — сказала она.
Все было прекрасно. Все, кроме новой стопки счетов, пришедшей с сегодняшней почтой. Все, кроме моего нового рассказа, который не желает начинаться. Все, кроме моего романа, который отвергали уже пять раз. «Берни Хаус» должен взять. Они уже долго его держат. Я очень на них рассчитываю. Разные мысли приходят в голову, пока я пишу. Все время приходят. Все чаще и чаще у меня появляется ощущение, будто я сжатая пружина.
Что ж, Мэри довольна.
Новые неприятности. Очередная ссора. Я даже не понял, из-за чего. Она дуется. Я закипаю. Я не могу писать, когда расстроен. И она это знает.
Мне хочется позвонить Джин. Она хотя бы интересуется моим творчеством. Мне хочется послать все к черту. Напиться, спрыгнуть с моста — все, что угодно. Неудивительно, что дети счастливы. Жизнь им кажется простой. Иногда хочется есть, иногда холодно, иногда пугает темнота. Вот и все. К чему утруждать себя и расти? Жизнь после этого делается слишком сложной.
Мэри только что позвала меня ужинать. Есть мне не хочется. Мне даже не хочется оставаться дома. Может быть, попозже я позвоню Джин. Просто сказать «привет».
Черт, черт, черт!
Мало того, что они держали рукопись три месяца. Это было бы не плохо, вовсе нет! Но они залили все страницы кофе и прислали мне отпечатанный на полоске бумаги отказ, приклеенный к титульному листу. Я готов их убить! Хотелось бы мне знать, понимают ли они, что делают?